Солсбери попросил спектрограмму яйца... Синий Дым... Фонтан из красного океана... «Танец тройной спирали»... Яйцо, падающее в океан... И этот ползущий из красных туч росток...
А ведь за теми тремя гловэллами, плывущими над океаном, тянулись хвосты синего дыма — да, Синего Дыма! — и эти хвосты, сплетаясь, затвердевали в яйцо. И яйцо падало в красные волны. А теперь из этих волн ползет росток. Инкубатор, заповедник, аквариум, виварий — все, что угодно, но там зреют яйца гловэлл! И пускать торпеду — все равно что бросить бомбу в пруд, полный мальков. Или взорвать инкубатор, чтобы приготовить яичницу. Синий Дым надо добывать по-другому. Его дают гловэллы... Как пчелы мед. Надо только научиться...
— Стивен, я не буду бомбить Красное Пятно.
— То есть?
— Мы ошиблись. Все ошиблись. Даже доктор Солсбери. Красное Пятно бомбить нельзя. Я вам сейчас все объясню.
Тэдди объяснял долго и тщательно, путаясь, снова возвращаясь к сказанному — ему надо было доказать этому непонятному человеку невозможность бомбежки, чтобы не было обидно за прошедший впустую нелегкий рейс, и Тэдди старался изо всех сил убедить, заставить Стивена возвратиться.
Стивен слушал с холодным любопытством, не перебивая.
— Довольно. Я вас понял. Не считайте меня идиотом. Я кончил в свое время Чикагский университет и разбираюсь немного в научных проблемах. Я все понял — Красное Пятно — это заповедник яиц...
— Или семян гловэллы. А заповедники трогать нельзя.
Стивен был невозмутим. Его рука лежала на контроллере лазерной пушки.
— Пускайте торпеду. Или я отправлю вас к праотцам раньше времени.
Стивен не шутил, и Тэдди понял это без дополнительных пояснений.
— Нет, Роуз. Я не буду стрелять.
— Во-первых, я не Роуз. У вас очень плохая зрительная память, мистер Стоун. Перед вами, как перед потенциальным покойником, мне скрываться нечего. Я напомню вам, где вы могли меня видеть. Вернее, не меня, а мою фотографию. Вспомните газеты. Раздел — «Интерпол» разыскивает». Телевидение — с тем же текстом. Афиши на домах — фас и профиль. Вспомнил? Нет? Напрасно. Я не люблю, когда меня забывают. Короче говоря, я — Питер Нидерхольм, или «Белый Ральф», как зовут меня в народе.
— Белый Ральф... Хорошие друзья у Смитов, однако.
— Кончайте трепаться. Пускайте торпеду. Это облегчит вашу судьбу.
— Вы хотите сказать, что оставите меня в живых?
— Подумаю. Вполне возможно. Мне нужны пилоты. Я хорошо плачу.
Корабль Тэдди висел сбоку и чуть ниже корабля Ральфа. Надо было развернуть космолет носом к противнику и поймать его в перекрестие прицела. Но сделать это так, чтобы Ральф ничего не заметил раньше времени. Его лазерная пушка смотрит прямо в главный визир.
Тэдди подался к экрану, подперев подбородок рукой, поправив верхнее крепежное кольцо скафандра — блестящий титановый ошейник — и приготовился к долгому разговору.
— Слушайте, Стивен... то есть, Ральф, вы отлично водите космолет. Это что у вас, «хобби»?
— Не совсем, дорогой Стоун. Я в молодости был военным летчиком.
— А как же Чикагский университет?
— Одно другому не мешает. Но не заговаривайте мне зубы. Пускайте торпеду! Я приготовил аппарат, чтобы запечатлеть ваш номер.
— Можете не беспокоиться. Спектакль отменяется. Герои устали. Торпеды не будет.
— А вы представляете себе финал?
— У меня есть подозрение, что финал будет одинаковым во всех случаях. Если Смитам было угодно послать меня в паре с Ральфом, то не надо быть провидцем, чтобы разгадать их намерения.
Это было очень трудно — разворачивать корабль, не глядя на приборы, и пальцы пилота, небрежно брошенные на пульт, онемели от напряжения. Он поворачивал огромную машину, способную сожрать сто тысяч миль в минуту, медленно, предельно медленно, интуитивно чувствуя каждый отвоеванный у пространства сантиметр.
— Вы догадливы, Тэдди. И храбры. Я тоже не люблю сантиментов. А потому иногда со спокойной совестью нарушаю обязательства. Вы мне нравитесь. Поэтому у вас есть шанс.
— Сомневаюсь. Если он даже и есть, то совсем не тот, о котором вы думаете...
Его выдал неосторожный взгляд — глаза непроизвольно скользнули на панель прицела. Белое пятно было точно в скрещении черных паутинок, и в следующую долю мгновения они уже смотрели в глаза друг другу — два вооруженных врага, готовые к поединку, но Ральф среагировал быстрее, и пока рука Тэдди прошла длинный путь от ручки управления к полосатой — синее с белым! — рукоятке, по глазам ударил пылающий жгут, и сначала стало черно, а потом нестерпимо больно, и Тэдди рванул рукоятку, крича от боли, и ушедшая торпеда толкнула космолет набок.
Он ничего не видел, а только почувствовал пляску красных огней на приборной доске и догадался, что лазер Ральфа пробил бак, что до взрыва корабля остались считанные секунды, и, закусив губу, ни на что не надеясь, нащупал у сиденья рычажок катапульты.
Последнее, что мелькнуло перед его глазами — большая пестрая бабочка на влажном цветке белой магнолии и тонкие смуглые пальцы, коснувшиеся сомкнутых крыльев. Бабочка дрогнула, встрепенулась, крылья слились в радужную вспышку, и среди ночи наступила ночь.
