— Но у нас есть утешение, — продолжал Симагин, когда все опять заняли свои места. — Это — геройские дела павших товарищей. Сейчас оружия в наших тайниках стало гораздо больше. В бой мы пойдем уверенно… — Он жестом призвал к спокойствию наиболее пылких участников совещания. — Успех не должен вскружить нам голову. Ведь много оружия еще находится за пределами лагеря: под кучами кирпича и песка, в ямах и на чердаках. Все до последнего патрона нужно переправить в лагерь и укрыть в надежных тайниках. Сейчас некоторые лагерники, не состоящие в нашей организации, хранят оружие при себе. Это очень опасно! Правда, лагерное начальство растерялось. Им здорово попало за малодушие во время бомбежки и за то, что они не помешали узникам портить заводское оборудование. Но эсэсовцы и лагерные властелины скоро придут в себя. Всю свою злобу они постараются излить на узников. Начнутся повальные обыски в лагере. И мы должны быть готовы к этому. Надо принять строжайшие меры, чтобы оружие было надежно спрятано. Достаточно гестаповцам найти что-либо — не избежать массовых репрессий. Вот что еще, друзья!.. — Симагин помолчал, ему трудно было говорить о том, что угнетало каждый час, каждую минуту. Но сказать надо. — Я хочу напомнить о наших товарищах, попавших в лапы гестапо. Сведений от них никаких. Безопасность всей организации зависит от того, насколько они окажутся стойкими и преданными общему делу, Ефимов знает многое: и о личном составе организации, и о наших тайниках… Ряд контрмер мы приняли. Но всего не предусмотришь. Пусть никто из нас не забывает, что смертельная опасность не миновала, она продолжает угрожать нам.
Прошло две недели после бомбежки. Если не считать обычных избиений и расстрелов, лагерное начальство, можно сказать, вело себя тихо. Массовых репрессий пока не последовало. Это было удивительно.
Потом прошел слушок, многое объяснивший. «Наверху» будто бы предупредили Кампе: «Не сумел уберечь завод, сумей быстро восстановить его! Не сделаешь этого — головой поплатишься». И Кампе решил до поры до времени не трогать узников — ведь их руками придется восстанавливать пострадавший завод.
Сколько было правды во всем этом — сказать трудно. Одно бесспорно: хотя бы временный выход из строя Густлов-верке, где кроме обычного оружия и деталей зенитных и противотанковых орудий еще вырабатывались в особо секретных цехах приспособления к ФАУ-1 и точные приборы для самолетов «мессершмитт», — наносил чувствительный удар немецкой армии, все более нуждавшейся в оружии. Скорейшее восстановление завода было естественным желанием гитлеровцев.
Но иначе думали лагерники-патриоты. В свое время, чтобы засекретить узников, работавших на Густлов-верке, — гитлеровцы условно назвали их «команда Икс». И тогда же среди русских военнопленных получила рождение крылатая поговорка: «Команда Икс — работа никс». Вскоре поговорка, как боевой политический лозунг, распространилась по всему лагерю.
Теперь, в связи с намерением гитлеровцев восстановить Густлов-верке, «Русский политический центр» напомнил всем лагерникам об этом популярном лозунге. И его разрушительное действие возобновилось. В эти дни прозвучал и другой клич русских военнопленных: «Всё для лагеря, ничего для гитлеровской армии». Смысл этого призыва был в том, чтобы транжирить как можно больше драгоценного сырья на тайную массовую выделку необходимых лагерникам предметов бытового обихода: зажигалок, портсигаров, утюгов, электроплиток и прочего. Им помогали в этом сами же эсэсовцы, падкие на даровое приобретение всякого рода «сувениров»», выделанных заключенными. Вещицы заказывались не столько для личного пользования, сколько для спекуляции.
Саботаж на заводе — дело нужное, но «Русский политический центр» не забывал и самого главного: забот о запасах оружия, о его укрытии. Не прекращалась выработка и самодельного вооружения. Постепенно возобновлялась прерванная боевая учеба.
Усталый Симагин только было присел отдохнуть, вернувшись из ревира, где он работал санитаром, как явился Степан Бикланов. На плече у него — санитарная сумка. Он весело улыбался.
— Николай, цепочки получились что надо! — Он достал из сумки самодельную гранату. — Видал? Сам испытывал. Ничем не уступают настоящим! — Степан сунул гранату обратно, задвинул тяжелую сумку ногой под кровать.
— Где ты ее испытывал? Как? — допрашивал Симагин, а сам беспокойно думал, не допущена ли какая неосторожность.
— Всё в порядке! — по-прежнему оживленно говорил Бикланов. — В старой канализационной трубе. Спустился туда через заброшенный люк. Чтобы проверить неслышимость взрыва, я велел двум ребятам вытряхивать над люком одеяла. Когда вышел, они спрашивают: «Отказала, что ли, не взорвалась?» — Бикланов рассмеялся. — Не то что охрана, даже свои ничего не расслышали, а ведь стояли над самым люком.
