— Спасибо вам, мама! — произнес русский и протянул ей бледную руку. — Спасибо…
Мейрэме не поняла, что сказал ей русский, но кивнула головой. Бойцы подняли носилки и понесли раненого к советской санитарной машине, стоявшей внизу, на дороге.
Мейрэме побежала к нему и стала просить товарищей подождать немного. Они переглянулись удивленно.
— Ты — албанка, товарищ?
— Да, сыночки, албанка я.
— До свидания, — сказал русский, с трудом помахав рукой Мейрэме.
— Дай бог тебе здоровья, сын мой, — ответила она, провожая его затуманенным от слез взглядом.
К полудню передовые части Советской Армии, прорвав фронт немцев в долине Чиковы, соединились с десантом, высадившимся в районе Шинэковы.
Немцы поспешно отступали в северо-западном направлении, оставляя на поле боя оружие и убитых.
Штаб бригады размещался в большом красивом белом доме, совсем не пострадавшем от обстрелов. Это был крепкий дом, под черепицей, с верандой и двумя кирпичными трубами, на которых аисты устраивали себе гнезда. Между домом и колодцем стояла окруженная кустами сирени гипсовая статуя святого Иоанна. На крыше и над дверью дома красовались кресты. До них никому не было дела. Но по этим крестам все догадывались, что дом принадлежал попу. Он сбежал из села еще до прихода партизан. Видно, не был уверен, что поладит с новой властью. Поп, вероятно, бежал в последнюю минуту или предполагал вскоре вернуться: все вещи оставались на своих местах, даже иконы и лампадки висели по углам.
В передней комнате, занимавшей добрую половину дома, топилась высокая чугунная печь. Было очень душно и накурено, как в заурядном придорожном кабачке. Два небольших окошка, совсем не по размеру комнаты, с разноцветными стеклами, потрескавшимися и склеенными пластырем, пропускали так мало света, что и в солнечную погоду здесь, наверное, было сумрачно. Командир батальона Космаец, войдя с улицы, постоял минуту, пока глаза не привыкли к темноте. Дверь визжала, как несмазанная крестьянская телега, и непрестанно хлопала, пропуская в помещение все новых и новых людей. В комнате не было никакой мебели, если не считать длинного массивного стола с двумя дубовыми скамейками вдоль него да еще одной скамейки у самой стены. Совсем недавно здесь все дышало миром и спокойствием мещанской жизни, какую можно часто наблюдать в глухих районах. На стенах, кроме икон, висело несколько вышитых гладью картин на библейские сюжеты, на окнах болтались дешевые занавески. Когда-то они были, видимо, ярко-белыми, прозрачными и нежными, как паутина, растянутая на стерне, а сейчас посерели от копоти. Занавески почти не пропускали тот скудный свет, который старался пробиться в комнату, и поэтому Космаец не узнал сидящих за столом, пока не подошел вплотную.
Посреди стола возвышался объемистый глиняный кувшин, а перед каждым из сидящих за столом стоял стакан из толстого стекла.
— Привет, друзья, — поздоровался Космаец и, кивнув на кувшин, спросил: — Можно и мне прополоскать горло этим напитком?
Все как по команде повернулись в его сторону.
— Эге! Это Космаец или его тень? — громче всех выразил свои чувства Никола Бранкович, командир второго батальона, высокий мужчина лет двадцати пяти, худощавый, с продолговатым лицом и узким длинным подбородком. Его большие черные глаза плутовски щурились. Он легко, как мальчишка, перепрыгнул через скамью, бросился обнимать Космайца.
— О тебе даже газеты пишут, а ты, как сурок, скрываешься где-то и боишься нос высунуть. Куда это годится?
— Зато ты прочно обосновался в тылу, — пошутил Космаец.
— Штаб мной дорожит и не посылает на передовую, — парировал Бранкович, ничуть не смутившись. — Не сомневаюсь, тебе после такого успеха еще один орден вручат.
— У меня и так достаточно наград.
— Достаточно? Э-э, ты не знаешь, что после войны орден любую дверь откроет. И чем больше будет орденов, тем легче будут открываться двери. Я видел одного русского парня, так у него двенадцать наград. А что мы с тобой? Имеем по ордену и уже нос задираем, как боснийская невеста перед свадьбой. Я рад, что хоть один человек в бригаде прославился на весь мир. О нас не каждый день в газетах пишут…
— Отпусти же, буйвол, ты меня удушишь, и я не успею получить новый орден, — взмолился Космаец. — У меня уже скрипят позвонки и трещат ребра. Теперь я догадываюсь, почему ты накопил столько сил.
— Ты близок к истине, — благодушно отозвался Бранкович. — Я не спешу отличиться. Быть около штаба совсем неплохо, но завтра-послезавтра, самое большее через три дня, мы с тобой встретимся там, где и положено встречаться бойцам.
— Тебе уже кое-что известно? — поинтересовался Космаец.
— Почти все, что знаю, высказал. Остальное объявят на совещании. Для этого нас и собрали. Вот и русские пришли. Значит, скоро начнется.
В комнату вошли пять советских офицеров. Все встали и шумно приветствовали их.
— Скоро начнется настоящая работа, — только и успел шепнуть Логинов Космайцу: русских позвали в другую комнату.