Жили мы в обледенелых землянках, как дикари. Грязные, обовшивевшие, замерзшие, мы только и делали, что ругались, стреляли и… хоронили своих мертвецов. Однажды к нам дошла так страстно ожидаемая почта. Ганс получил четыре или пять писем. Знакомые вам светло-голубые конверты, значит, письма от нее. Ганс долго смотрел на них, прежде чем вскрыть. Прочитав, молча сунул в карман, взял лопату и вместе со всеми стал рыть траншею. В эту минуту — налет русской эскадрильи. Все разбежались кто куда. Началась отчаянная стрельба. Где-то сбоку ухала зенитка. Ганс продолжал копать. Ни разу не поднял головы. То ли он грезил, то ли ему все было безразлично. Я крикнул ему, чтобы он бежал в укрытие. Он продолжал копать, а русские, видно, нацелились именно на нашу высоту, бомбы густо ложились вокруг, одна взорвалась в двадцати шагах от нас, вырвав с корнями три огромных дерева. Ганс копал. Только когда взводный наорал на него и скомандовал отойти в укрытие, он отбросил лопату, но сел там, где стоял, и обеими руками подпер голову. Страх за него сжал мне сердце, потому что кто внутренне разоружается, тот неминуемо погибает. Я не спускал с него глаз, но навязываться, знал, нельзя. В последнее время Ганс был сверхчувствителен.
Русские бросали не только бомбы, но и листовки. Одну из них я поймал. Нам пророчили, что все мы погибнем под Москвой, если не повернем восвояси. В этом не было ничего нового. Большинство наших это знали и без листовок. Свою войну русские называли справедливой, нашу — несправедливой. Обещали, если сдадимся, хорошее обращение, теплые квартиры и возвращение на родину после войны. Тамм, увидев, что кое-кто читает листовки, крикнул:
«Ну, кому охота? — Никто не ответил. — По мне, — продолжал он, — кто хочет, пусть сдается. Кого не сразу кокнут, у того есть шанс попасть в Сибирь!» С этими словами Тамм повернулся и пошел. Он отлично знал: Сибирь страшила нас больше самой смерти.
Вечером мы с Гансом стояли на часах. Обосновались в низине между двумя широкими лесистыми холмами. На одном укрепились мы, на другом — русские. Была свирепо холодная, на редкость ясная ноябрьская ночь. Полная луна, как снежный шар, плыла над заснеженными лесами, ярко светились крупные звезды. Стояла мертвая тишина. Не слышно было ни малейшего дыхания ветра. Выпавший днем снег, нетронутый, свежо мерцал в лунном и звездном свете.
Вдруг до нас донеслось потрескивание ветвей. Мы с Гансом насторожились и стали напряженно вглядываться в лес на противоположном холме. И тут ясно увидели нескольких русских в маскхалатах, они ползли между деревьев. Я взял ружье на изготовку, но Ганс подтолкнул меня. «Брось!» — сказал он. Это был, видимо, патруль. Неужели они спустились с того холма? Мы насчитали четырех человек. Их хорошо было видно, когда они ползли мимо темных стволов. Дальше опушки леса они не двинулись. Мы застыли и, не шевелясь, только смотрели на них. Что они имели в виду, было неясно. И тут оно и произошло. Ганс подтолкнул меня и прошептал, не поворачивая головы: «Давай, а?» Я испуганно вздрогнул и выдохнул: «Что?» В моем возгласе прозвучал, вероятно, такой ужас, что Ганс, все так же глядя на русских и не поворачивая головы, несколько раз повторил шепотом: «Ничего! Ничего!»
Когда появились наши сменщики — русских давно уже и след простыл, — Ганс доложил, что в том лесу мы заметили русский патруль. И мы поползли обратно.
Рано утром нас разбудила сверхъестественно гулкая, громовая немецкая речь. Все вскочили. С противоположного холма голос гремел:
«Немецкие солдаты! Возьмитесь за ум! Не давайте Гитлеру гнать вас на верную гибель! Вы умираете за плутократов и тех, кто наживается на войне, за хищничество фашистов, за их жажду власти. Мы боремся за освобождение нашей Родины! Сложите оружие! Сдавайтесь в плен! Спасайтесь! Мы гарантируем…»
Обер-лейтенант Тамм крикнул:
«Огонь!»
Два пулемета залаяли, целясь на громовой голос. За ним последовали очереди из автоматов.
Тамм бесился в своем блиндаже, звонил по телефону. Через несколько минут наша артиллерия начала обстрел гремящего холма. Какое-то время сквозь грохот залпов еще прорывались отдельные слова, потом голос умолк. Мало-помалу затихли пулеметы и автоматные очереди. Только артиллерия все еще с короткими промежутками обстреливала тот холм.
Ганс, лежа рядом со мной, мечтательно смотрел туда.
«Листовки его не взволновали, а от голоса заметался как сумасшедший», — сказал я. Ганс ничего не ответил, только улыбнулся.
О чем он думал? Уж, наверно, был рад, что мы с ним отпустили русских. А может, жалел, что не поддался мелькнувшему в тот миг пробуждению.
— На нашем холме мы устроились по-хозяйски, — продолжал Франц Ушерт. — Кое-кто уже ворчал, что мы так глубоко и основательно окопались здесь. «Неужели придется зимовать тут?» — спрашивали многие. Силы русских, к нашему удивлению, ощутимо росли. Я полагал: этот участок решено удерживать потому, что готовится большой обходной маневр с флангов.