— Ну штиу, — отвечали румыны и, в свою очередь, также без всякой цели спрашивали, называя русские слова, которые были знакомы им:
— Русский карош? Русский не будет фук-фук?
— То-то «карош». Небось забыли об этом, когда Транснистрию пошли завоевывать, — говорил какой-нибудь советский солдат с добродушной грубоватостью и, хитро сощурившись, спрашивал, будучи глубоко уверенным в том, что от нелепого соединения русских слов со знакомыми румынскими получается правильная и понятная фраза: «Разбой-то, значит, того, нуй бун?..» По понятиям бойца, сказанное им должно было означать: война-то, значит, плохое дело?..
Другой наш солдат, нарочно коверкая русский язык и полагая, что от этого он станет понятнее иностранцу, старательно втолковывал:
— Сперва твой пришел к нам. А за́раз наш пришел к вам. Понятно, нет?..
Батарея капитана Гунько стояла по соседству с румынскими артиллеристами. С разрешения командира маленький Громовой, захватив с собой молчаливого Ваню-наводчика, раньше всех оказался среди румын. Сейчас он, снисходительно похлопывая румынского солдата по плечу, осведомлялся:
— По-русски шпрехаешь? Нет, стало быть. Жаль… — И глубокомысленно заключал: — Ну ничего. Зашпрехаешь когда-нибудь.
Но вскоре Громовому повезло. Угрюмейший Ваня-наводчик где-то раскопал румына, который сносно «шпрехал» по-русски. К тому же румын этот оказался парнем на редкость словоохотливым. С ним Громовой и пустился в пространную беседу.
— В Одессе, что ли, по-русски говорить-то научился? — первым долгом поинтересовался командир орудия.
Испуганный румын отчаянно замотал головой:
— Не был я в Одессе.
— Ну добре. А зачем же дрожишь так?
— Говорят, русские убьют нас всех. Выведут в горы и убьют… — Губы солдата как-то сразу опустились, затряслись.
Громовой засмеялся:
— Кто же сказал вам такое?
— Лейтенант Штенберг. Он приятель нашего командира батареи, приходил к нам и рассказывал.
— Сволочь он, этот Штенберг. Наверное, боярский сынок?
— Да, боярский, — подтвердил румын.
— Так и знал! — воскликнул Громовой с возмущением. — А вы не верьте ему, вражине! Не верьте таким, — успокаивал он румына. — Мы ведь советские! Понимаешь?
— Ну штиу.
— А вот это понимаешь? — Громовой взял солдата за обе руки и сильно стиснул их в своих ладонях. — Понимаешь?
— Не понимаю.
— Ну что мне с тобой делать? — в отчаянии развел руками маленький Громовой. — Понимать нужно. А то вас замордуют этак-то…
К артиллеристам подошла группа румынских пехотинцев. В ней особенно выделялась своим гигантским ростом фигура одного солдата. Солдат этот молча присел рядом с Громовым и стал внимательно слушать, о чем говорил русский. Должно быть, великан не все понимал из слов Громового, и его брови над большими темными глазами вздрагивали, хмурились, выдавая напряженную, трудную работу мысли. Наконец он не выдержал и спросил румына, с которым разговаривал Громовой:
— О чем вы… с ним?
Солдат коротко рассказал.
— Русский говорит, что они не тронут нас. Лейтенант Штенберг, командир нашей роты, обманул нас, — закончил солдат.
— Я так и знал. — Великан потемнел еще больше… — Вот змея!.. Прикидывается еще добреньким. Послушай, солдат! — вдруг оживился угрюмый румын. — Ты хорошо говоришь по-русски, попроси у этого товарища… знаешь что? — На минуту растерялся, покраснел, потом быстро выпалил: — Звездочку красноармейскую.
— Что ты говоришь? Как можно?
Великан, умоляюще глядя на солдата, владевшего русским языком, повторил:
— Попроси же! Ну что тебе стоит…
Это был брат старого шахтера, тот самый Лодяну, которого по решению трибунала разжаловали из офицеров в рядовые одновременно с расстрелом капрала Луберешти. «Попроси», — твердил он.
Но Громовой и сам понял, чего хочет этот богатырь. С минуту поколебавшись, сержант стянул с головы пилотку, отвинтил звездочку и собственноручно прикрепил ее к пилотке румына.
Румынки из соседнего села приносили солдатам еду: разрезанную суровой ниткой дымящуюся мамалыгу, яйца, молоко, брынзу. Получили свою толику и собеседники Громового.
— Кушяй… товарыш! — угощал Громового Лодяну.
Сержант охотно взял предложенный ему кусочек мамалыги. Усердно хвалил, подмаргивал молодым румынкам:
— В жизни не ел такого! Просто объеденье.
В другом конце сада пела скрипка, гулко стучал барабан, насытившиеся солдаты отплясывали бэтуту[26]. Организатором веселья был бухарестский железнодорожник, который пришел в корпус с Мукершану. Постепенно и все солдаты перебрались туда, и до самого утра под темными деревьями не умолкал шум.
Ванину стоило немалых трудов разыскать ночью, да еще в незнакомом, неизученном поселке дивизионную полевую почту. Но не было еще случая, чтобы он не доводил своего плана до конца.
— Как это ты нас нашел, Сеня? — обрадовалась Вера, с удивлением глядя то на сверкающий лимузин, то на Семена, стоявшего в наполеоновской позе под лучами фар.
— Какой же был бы из меня разведчик? — снисходительно улыбнулся Семен. — Садись вот, прокачу, соскучился, честное слово.
— Я сейчас, Сеня! Только начальника спрошу!