Посреди площади стоят четверо железнодорожников в поношенной форме, они кивают и многозначительно переглядываются, а самый пожилой снял фуражку с плешивой головы и терзает ее с таким ожесточением, будто хочет превратить в клочья. Прислонившись к фонарному столбу, стоит в театральной позе учитель болгарского языка из женской гимназии — местная литературная знаменитость. В свое время он сочинил — и его напечатали — роман о своей платонической любви к какой-то гимназистке, и это сочинение с тех пор украшает витрины книжных лавок в центре города и служит мишенью для злых насмешек. Этот пожилой Вертер, очевидно, возвращается со своего виноградника — на нем зипун из грубого сукна, а из-под коротких гольфов видны очень грязные ботинки. Убедившись, что он привлекает всеобщее внимание (слава — никуда не денешься!), учитель вскидывает руку и патетически произносит:
— Воскресение, господа, воскресение!..
И спешит в ближайший переулок, опасаясь, как бы его не впутали в какую историю.
«Правительство Отечественного фронта, — заканчивает обращение Председатель Совета Министров, — сразу же приступит к выполнению программы, изложенной в манифесте, и будет твердо и непреклонно стоять на страже интересов народа».
Воцарившаяся тишина длится недолго, в нее врываются мирные будничные звуки: кто-то выбивает во дворе одежду, замирает вдали топот вспугнутого жеребенка, визжит и задыхается циркулярка — то и дело глохнет, видимо, движок еще не разогрелся, — и трогательно-наивное обещание какого-то малыша:
— Мама-а-а, я буду тебя ждать!..
Из радиоприемников льется музыка — задорная, веселая. Затем чей-то мягко звучащий голос приподнято, с искренней взволнованностью перечисляет имена членов только что образованного правительства. Народ возбужден, то и дело вспыхивают споры — главным образом по поводу партийной принадлежности того или иного министра.
— Коммунист!..
— Земледелец!..
— А этот из каких?
Плечистый верзила из ремесленного училища, похожий на боксера, поднимается на террасу читальни и размахивает выгоревшим трехцветным флагом.
— Братья! — неистово кричит он. — Братья болгары!..
На этом речь его кончается, от безмерного воодушевления оратор не находит что сказать. Из толпы кто-то лукаво поддевает его:
— Ты давай красный! Ты давай красный флаг вывешивай!..
Со стороны Халты появляется приземистый попик с живописной раздвоенной бородой. Остановившись в изумлении, он крестится и суетливо бежит обратно. Перед булочной внезапно образуется свалка, какой-то мужик с лошадиной физиономией надрывно горланит:
— Он из полиции! Он из полиции!
Хаос. В воздухе мелькают ножи, над головами летят тяжелые поленья.
— Прикончить его, гада!
— В порошок их стереть, свору кровожадную!
Булочник карабкается на кучу щебня и орет, вытаращив глаза:
— Да вы что! Это же мой подручный! Падаль проклятая, погубите безвинного парня…
Клубок рассыпается, один за другим участники свалки отходят в сторону — все еще взбудораженные, но сконфуженные. С мостовой, шатаясь, поднимается парень — он никак не может прийти в себя.
— За что вы меня? За что вы меня бьете? — всхлипывает он.
— Софроний, ступай в пекарню! — велит ему булочник и оборачивается к мужику с лошадиной физиономией: — Ты мне ответишь за это, имей в виду. Это сестрин сын, сирота с самого рождения, а ты разинул пасть — из полиции, из полиции!
Кузман, растолкав круг своих друзей, вскакивает на кучу щебня и, подняв крепко сжатый кулак, взывает хриплым, вечно простуженным голосом:
— Товарищи-и-и! Братья бедняки, пролетарии!..
Толпа постепенно утихомиривается, люди подходят поближе к необычной трибуне, и все ждут, что будет дальше.
— В Софии уже установлена народная власть! — продолжает Кузман, воодушевленный всеобщим интересом. — Трудовой народ столицы сбросил ненавистных фашистских заправил, сверг режим кровопийц и грабителей, которые душили нас столько лет. Честь и слава павшим в борьбе! Честь и слава тем, кто совершил это историческое дело! Сегодняшний день навсегда войдет в историю Болгарии, с него начинается новая эпоха. Но тут уместно спросить: а мы? Что делаем мы с вами, живущие здесь, в этом городе? Почему мы сидим сложа руки?
— А что ты предлагаешь? — сердито спрашивает возчик.
— Я предлагаю захватить Областное управление и поднять знамя свободы!
— Голыми ручками управление возьмем?
Кузман оборачивается к ремсистам из группы Лозева, как бы взывая к их помощи, медлит с ответом и наконец бросает лукаво:
— А мы вооружимся.
— Метлами да скалками?
— Карабинами и пистолетами!..
И Кузман рассказывает о тайном складе на Видинской улице, о припрятанных там ящиках и мешках с немецким «товаром».
— На первое время нам хватит, — заверяет разгоряченный оратор. — А как возьмем Областное управление, разоружим полицейские участки.
— А они будут сидеть и ждать разинув рот, так, что ли? — не унимается возчик. — Как легко и просто ты разделался с этой чумой!
— Волков бояться — в лес не ходить! — пробует осадить его Кузман. — Или вы надеетесь, что сам Крачунов на блюдечке поднесет вам власть?
— Мы не на Крачунова надеемся, а на Красную Армию!