«Наши соотечественники в Бейруте и Каире, срочно разыщите режиссера Бояна Веселовского и помогите ему возвратиться в Болгарию! Возвращайтесь все, теперь наша власть!»
Возле театра разыгрывается целое представление — кто-то взобрался на стол, принесенный из соседнего кафе-кондитерской, и читает «Сентябрь» Гео Милева. Окружившие чтеца люди перебивают его выкриками, размахивают руками.
…А народу все больше. Повсюду горячие споры, выкрики, гневные призывы к борьбе против фашизма. Особое оживление царит возле ресторана Маркова — тут столпились рабочие и железнодорожники паровозного депо. Один, довольно пожилой, с морщинистым, дряблым лицом, прижимает к плечу национальное трехцветное знамя, увешанное красными лентами. Другой уселся на плетеный стульчик — летний инвентарь ресторана — и терзает старенькую гармонь. Сидит он важный, торжественный и по окончании танца или марша обязательно проигрывает несколько тактов «Интернационала». По всему видно, что музыкант уже с утра основательно поддал, у ног его стоит синий кувшинчик, который он время от времени подносит к пересохшим губам.
— Пока они не придут, не встану с этого места! — заявляет музыкант капризно.
— Кто они? — подначивают его железнодорожники и, перемигиваясь, весело смеются.
— Братушки!..[30]
Возле музыканта стоит мальчонка лет пяти-шести и восторженно смотрит на него.
— Правда, правда, скоро русские придут.
Люди хохочут, треплют мальчика по головке, шутят:
— Ну, если уж ты говоришь, как им не прийти!
— Сынок весь в папашу — тоже большевик!
Какой-то железнодорожник — щеки у него гладкие, как персики, два металлических зуба посверкивают — залезает на ограду и начинает говорить сперва медленно, запинаясь, потом все с бо́льшим жаром, размахивая рукой, на которой болтается браслет «от ревматизма», — о чудовищных зверствах вчерашних правителей, о беспросветной нужде, о надежде, которая не угасла в сердцах людей даже в ту пору, когда на горизонте, казалось, не мерцала ни одна звездочка.
— Ну хватит! — теребит своих Елена, она и сама не хочет расслабляться и не терпит, когда расслабляются товарищи. — Время не ждет!
Трое пробиваются сквозь толпу, которая по мере приближения к крытому рынку становится все гуще. И тут Николаю приходит в голову: а не пойти ли им в обход, по Александровской улице? И давка меньше, и будет возможность посмотреть, что сейчас происходит в стороне от главных артерий города.
— Нельзя же судить о настроении людей только по этому, — глубокомысленно замечает он.
…От перекрестка доносятся новые волны шума, и люди, охваченные любопытством, бегут туда. Тройка тоже идет в том направлении, но Николай кисло предупреждает товарищей:
— Только ни во что не ввязываться!
Возле бакалейной лавки стоит, скрючившись, человек с испуганными бегающими глазками, на него со всех сторон налетают женщины и лупцует его почем зря, сопровождая свои тумаки грубой бранью:
— Знай, как нас позорить! Вот тебе, ворюга! Вот тебе, потаскун, твою мать!..
Из разговоров в толпе становится ясно, что это всем осточертевший сменный мастер бакелитового завода. Женщины честят его за доносы и издевательства над ними — пришло время отомстить этому развратнику и подхалиму.
Мастер клянется, что все понял, что исправится; у него течет кровь из носа, под левым глазом набухает синяк, но мстительницы не унимаются — колотят его, пинают. Одна из них, молодая и красивая, совсем девочка, жалобно всхлипывает: «Меня тоже опозорил, окаянный!»
— Может, разогнать их? — колеблется Николай, хотя сам запрещал ввязываться в какие-либо истории.
Но Елена категорически отвечает:
— Не надо.
— Они же убьют его! — тревожится Виктор.
— Ну и пусть! — В глазах Елены вспыхивает ярость. — И поделом ему!..
Разъяренные женщины с улюлюканьем стаскивают с мастера штаны. Трое молодых людей удаляются, смущенные этой финальной сценой.
Они снова выходят на Александровскую, Виктор останавливается у ремесленного училища и снимает с плеча винтовку.
— Так какой сигнал?
— Два раза махну платком, — усмехается Николай. — Но я надеюсь, что это не понадобится.
В нескольких метрах от ворот казармы он замедляет шаг. Елена испытующе смотрит ему в лицо.
— Если хочешь, я тебя заменю, — говорит она.
— Не беспокойся, я вас не подведу.
Она протягивает ему руку, Николай пожимает ее, но без воодушевления.
— Ты зря тревожишься, офицеры не глупее полицейских!
С этими словами он, приосанившись, уверенно направляется к проходной — нет, за него и в самом деле не надо беспокоиться. Полный добрых предчувствий, он, как видно, никого и ничего не боится.
К шлагбауму приближаются трое солдат, лица у них хмурые, неприветливые — солдаты явно недоспали.
— В чем дело? — спрашивает один из них, похожий на раскормленного кролика.
Николай строго смотрит в его зеленоватые глаза.
— Меня прислали к командиру полка.
— Кто?
— Областной комитет Отечественного фронта.
Солдаты переглядываются, вертятся вокруг Николая, словно нанимают работника. Мало-помалу их лица светлеют.
— От Отечественного фронта, значит, — скороговоркой произносит толстяк. — А кто там в твоем Отечественном фронте?