Но это было потом. А пока я был юн и неопытен, пока все только начиналось. У меня были нормальные отношения и сношения с обыкновенными земными девчонками и девчонками, довольно быстро превращавшимися в теток. Бесформенные, расплывчатые, громоздкие или махонькие, неловкие, иногда туповатые человеческие особи женского пола, которые подпускали меня к себе и разрешали пользоваться собой, казались просто теплыми резиновыми заменителями того, что мне нужно было на самом деле.
Они виделись мне самками свифтовских йеху. Ограниченные стихийные неучи-манипуляторы, как бы деланые, но недоделанные… Игрушки небожителей, брошенные на полпути, изделия, не дошедшие до конца технологического цикла, неотшлифованные, не доведенные до уровня высоких образцов.
У каждой своей новой подружки я находил изъяны. Эта – слишком умна, просто зануда, у той вообще нет мозгов.
Что уж тут говорить о геометрии? Об особой дисциплине – чувственной геометрии, которую я для себя открыл. Короткие массивные ноги с толстыми щиколотками, тонкие мосластые ноги с просветом между ними. Арбузные груди, груди грушами Бере, беспомощные спущенные резиновые клизмочки вместо грудей. И волосы, волосы, волосы. На голове, как правило, ухоженные.
А все остальное? Боже мой: эти волосатые ноги, руки, подбородок, уши, неухоженные лобок и подмышки напоминали мне запущенный, заросший сорняками допотопный сад или огород. Что за грубые упругие черные или рыжеватые кудрявые растения с какими-то точечками и шершавостями, и это все там, где все должно быть идеально и изысканно!
Почему именно на лобке черные волосы имеют в основании такие черные точки, будто там, под этим упругим деревцем, в его корнях устроило себе домик, живет маленькое насекомое, которое кормится под этим деревцем и охраняет его от нежданных посетителей? Йеху, бедные йеху, они ведь ни в чем не виноваты. Мои случайные подружки не были виноваты в том, что какие-то побочные, не зависящие от них мелочи вызывали у меня внезапное отвращение к ним и немотивированное отталкивание!
Иногда я незаслуженно обижал их.
Однажды в сентябре, когда мой чудесный город погрузился в листопад, а брызги дождя вдохновенно рисовали причудливые узоры на стекле, томной походкой и под звуки старинного блюза в мою жизнь неожиданно вплыла прехорошенькой йеху бальзаковского возраста.
Ей было под тридцать пять, мне – около тридцати. Я навещал подружку, когда дома не было ни ее матери, ни дочки, девочки-подростка, и она оставалась одна, если не считать флегматичного дымчатого кота-перса, равно безразличного как к хозяевам, так и к гостям – откуда, интересно, у кошек эта ленивая уверенность, что именно они главные в доме, а все остальные существуют только для того, чтобы обеспечивать их не слишком разнообразные жизненные интересы? Так вот, в юности она, видимо, была преотменной
К сожалению, время никого не щадит, а к ней, моей бальзаковской пассии, оно было втройне несправедливо и безжалостно: слишком рано стала увядать кожа на руках и животе, да и под глазами появились уже мешочки, которые, правда, можно было еще скрыть на время с помощью лифт-кремов.
Женщина – понятие недолговечное, впрочем, как любое устойчивое выражение или афоризм. Вчера клевая чувиха, завтра потускневшая гирла, послезавтра – забытая и выцветшая фотография в старом альбоме. Впрочем, и о мужчине можно сказать что-то подобное: когда-то мачо, потом обрюзгший пентюх, потом выброшенное на свалку ординарное устройство для обрюхачивания.
