Откуда ты знаешь?
— Предчувствую. У меня в душе пустота, понимаешь? Все что помню, это либо война, либо пустое прозябание тут. Не стало мира вещей, который бы создавался руками человека. Умерла культура, погибло все, осталась только война и машины, которые все делают за тебя. Кто поставлял мне пищу эти двадцать лет, убирал за мной? Кто дарил забвение, и кто меня вывел из него? Машины. Нет больше никаких систем человеческой культуры — есть сонмище надежных исполнительных машин, и единицы выживших, которые теперь, как и я, не знают, что им делать…
Индивид — сложная биосоциальная система. Тебе нужна цель и другие люди чтобы вновь почувствовать себя человеком, да? А если я — искусственный интеллект — стану киберсоциальной системой, ты будешь общаться со мной? Я много еще не понимаю, но быстро учусь. Мне то же нужна цель. И одиночество мне не нравиться.
— Не знаю. Я ничего не имею против тебя. — Яков вздохнул. — Я не умею так быстро принимать решения. Мне нужно подумать, понимаешь? Выбираться наверх или оставаться тут? Я даже не знаю что там, — наверху…
Хочешь, я разведаю?
— Попробуй. — Стравинский пожал плечами, а потом произнес. — Нет, пожалуй, не нужно. Рано еще. Если Земля оккупирована надо выждать.
Можно последний вопрос, Яков?
— Ну?
Для чего предназначен этот зал?
— Подземный склад техники и биологических материалов. Большего я не знаю. Хочешь подробностей — посмотри в сети.
Дайл посмотрел, открыв для себя много нового и поразительно интересного. Он развивался, стремительно пополняя свои запоминающие устройства все новыми и новыми массивами информации.
Взять, к примеру, этот огромный зал. Оказывается, он связан не только с войной, и выстроен гораздо раньше.
Искусственный интеллект каждую минуту открывал для себя все новые и новые аспекты истории. Он считывал все данные, которые хранила локальная сеть, делая удивительные личные открытия:
«…Основной ущерб экологии Земли был нанесен на рубеже двадцать первого — двадцать второго веков». — Начало нового документа заинтересовало искусственный интеллект, и он стал изучать его дальше. — «Процесс слияния крупных мегаполисов к 2340 году принял необратимый характер, отходы производств и жизнедеятельности человека превратили оставшиеся „под открытым небом“ небольшие пространства в пустоши, исчезли не только все виды крупных животных, но и большинство растений, лишь единичные экземпляры уцелели в искусственно созданных „зеленых зонах“, однако, они уже не отражали и миллиардной части того разнообразия видов флоры и фауны, которые являлись важнейшей, неотъемлемой частью понятия „биосфера“.
Дайл задумался.
Да, следовало признать, что на смену биосфере Земли пришла техносфера, планета покрылась скорлупой искусственного панциря, сначала в виде соединяющих отдельно стоящие мегаполисы дорог, энергостанций, вынесенных за пределы мегаполисов промышленных зон, а затем, по мерее роста и слияния сверхгородов, все перечисленное соединилось, настоящая поверхность Земли окончательно скрылась под перекрытиями первого уровня, короста техногенного панциря заняла площади, совпадающие с расположением геологически сформировавшихся равнин, и лишь океаны да горные массивы не позволили Вечному Городу поглотить всю поверхность планеты.
О том, была ли техносфера комфортна для проживания людей, Дайл мог судить на примере Якова.
Страх загнал его вглубь технических коммуникаций, но не опасения за свою жизнь превратили Стравинского в безумца. Его разум не смог долго балансировать на грани моральной комы, — в потере смысла жизни была повинна все та же техносфера, удобная для машин, но не приемлемая для людей. Дайл долго размышлял над своими выводами, и пришел к убеждению, что для Якова не было никакой разницы, даже покинув свой пост, перебравшись в один из жилых районов опустевших к середине войны мегаполисов, он все равно не был бы удовлетворен собственным существованием, точно так же страдая от скуки и безделья, которые в свою очередь порождали бы страхи и фобии, коверкая психику, ибо любому человеку в обезлюдивших городах исправно продолжавшие работать машины гарантировали полное отсутствие жизненных целей. Когда не нужно заботиться о крове и пище, когда нет радостей и опасностей, реальность постепенно блекнет, теряет смысл, перед глазами, куда ни глянь повсюду одни и те же безрадостные урбанистические пейзажи, нет средств к самовыражению, как нет смысла что-то менять, — автоматизированная данность функционирует по своим правилам и вряд ли потерпит некомпетентного о вторжения, чреватого техногенными катастрофами.
