Я попал в больницу не случайно. Мой срок подошел. Я выжал из своего организма на семь лет больше, чем предрекал мне испанский хирург. Анестезиолог был мужчиной. Я не разбираюсь в мужской красоте. Меня обрадовал его испанский язык. Так получилось, что испанский язык – мой талисман на право оставаться в мире живых. Мы разговаривали по-испански. Меня немного мутило, кружилась голова, но врач не отпускал меня в мир грез и переживаний. «Поговори со мной еще немного», – попросил он по-испански. Я спросил его: «Откуда ты?» – «Из Колумбии», – ответил врач. Я честно досчитал до трех, и мир пропал для меня.
Полина откинула спинку моей коляски, постаралась хоть как-то устроиться поудобнее и делала вид, что спит. Я, потерявший ориентацию в мире между реальностью и снами, все время звал ее. Во сне я летал на звездолете, поднимался в горы и спускался в батискафе на морское дно. Но и в звездолете, и под водой я искал только Полину. Сильные лекарства посылали мой звездолет все дальше и дальше. На каждой промежуточной станции я встречал Полину.
– Не надо, не трогайте меня, – говорил я. – Полина сейчас придет, она не ушла, она только вышла покурить.
Еврейские врачи сделали чудо. Они всего лишь резали и сшивали что-то внутри меня. Долго резали и сшивали. Всего лишь чудо. Всего лишь операция с небольшими шансами на успех.
Еврейские врачи не спрашивали меня, хочу ли я жить. Глупый вопрос, ведь всякая жизнь бесценна. Я не очень сильный человек, я впадал в отчаяние и засыпал. Во сне была Полина, я просыпался, – передо мною сидела Полина. Я помнил, что ответила мне Полина на простой вопрос: «Зачем?» Полина процитировала фразу из русского фильма: «Живут не для радости, а для совести».
Я хотел умереть. Полина не хотела меня отпускать. Полина читала мне вслух Фаулза. Я помнил, что сказала Полина однажды: «Ведь мы же не знаем, что
