Правда, и у нас часто палку перегибают в другую сторону — эта тенденция до конца объяснить человека искусственно существующими рамками его бытия — что неизбежно приводит к обеднению человека.
Споря с Игорем, замечаю в его (…) известное изменение, раньше так же, как Игорь, я делал убеждение на констатации того или иного подмеченного явления, теперь у меня убеждение переносится на объяснение явления. Словом, наконец-то я «дошел» до прутковского: «Смотри в корень»…
17. 29/VIII
(Письмо Дмитрию Кобякову в Барнаул — Н.Ч.).
Дорогой мой Митя!
На днях вернулся с Или, а через несколько дней опять уезжаю туда же. Буду не только отдыхать, но и работать. Буду писать. В дом отдыха поеду 15 сентября. Я очень рад, что ты на меня не сердишься и веришь в мое дружеское отношение к тебе.
Я действительно хочу, чтобы ты переехал в Алма-Ату, но ведь многое будет зависеть не от меня, а от тебя. Насчет Баранова — думаю, что он пошумел в узком кругу знакомых-парижан — на этом дело и кончилось. Но, вообще говоря, — мне очень не хочется тебя огорчать, но насколько я понимаю, ты, видимо, не сумел взять верный тон в «Просторе» и несколько переборщил.
Люди-то везде приблизительно одинаковые, и не думаю, чтобы «твой Барнаул» или «моя Алма-Ата» в этом отношении были бы исключением. Только ты, видимо, человек более простодушный и доверчивый и в то же время более самоуверенный, чем я.
Я — «Фома неверный», менее всего доверяю людям, которые меня хвалят или мне льстят; не верю ни словам, ни надписям, прежде чем не удостоверюсь в искренности людей по их делам. Верю только фактам — не тем словесным или письменным заявлениям, что мои вещи приятны, а когда вижу их напечатанными. Так сказать, «post factum».
Теперь ты довольно правильно суммируешь ряд фактов, но, к сожалению, осознал их ты подлинно «post factum». В отзыве Сорокина я вижу неприятный момент раздражения против тебя. После твоего отъезда я никого из них не видел, т. к. вообще я с ними, кроме Снегина, не знаком. Да и со Снегиным встречался очень давно у Николая Николаевича (Кнорринга — Н.Ч.), один раз, так что думаю — увидев меня, он вряд ли сообразит, кто я такой. Но Николай Николаевич был в редакции после твоего отъезда два раза, по поводу своих статей. И он мог наблюдать «реакцию редакции» на твою персону.
Снегин заявил, что ты на него произвел странное впечатление «человека, свалившегося с неба». Их всех очень поразило твое настойчивое требование, чтобы твоя рукопись была принята издательством «чуть ли не в две недели», т. е. немедленно. «Неужели он не знает, что это нигде и никогда не делается» и т. д. — впрочем, в свое время, и я тебя в этом убеждал, без серьезного разбора специалистами-филологами никак она принят быть не может. Затем, видимо, в редакции нашлись и кое-какие недоброжелатели или просто люди, которым ты не понравился. Они стали говорить, что твоя «Повесть о словах» дело не новое. Все это есть и у Успенского, и у ряда других авторов. С опозданием спохватились насчет гетто, ибо кто-то из них указал на энциклопедию, где ясно сказано, что по всей Европе гетто были упразднены в XVIII веке.
Кстати, несколько излишне поспешное выражение твоего сочувствия и возмущения автору по поводу рецензии на его книгу, тоже произвело впечатление не совсем такое, какое ты ожидал.
Но худшее произошло на днях, это как раз то, чего я боялся и о чем тебя предупреждал, а именно до «Простора» дошла реакция Парижа на твое «сочинительство» Терапиано, которому «Простор» попал в руки, увидел в нем Ирину и тебя, и по «старой дружбе» катанул статью в «Русскую Мысль». Статью довольно ловкую, т. к. он «Простор» расхвалил, отметил ряд поэтов, прозу и даже рисунки, и оформление в «современном вкусе», а затем остановился весьма благожелательно на Ирине и менее благожелательно на тебе, хотя весьма, на удивление, сдержанно — избрав, так сказать, «аналитический стиль». Статью он назвал «Из дальних странствий возвратясь…» А относительно тебя расширил (…) цитату на целые две строфы.
Получение этой статьи произвело в редакции фурор, и нужно сказать, что они были весьма польщены и «вкусом», и положительными отзывами о сотрудниках, но сам понимаешь, насчет твоего «сочинительства» дело обстояло менее радужно. Какой-то твой недоброжелатель прямо заявил: «Ну, когда этот авантюрист появится у нас, мы ему повыщипаем бороду!»
Все это мне очень неприятно тебе писать, потому что я тебе, бедолаге, весьма сочувствую. Неприятно мне, что я оказался «дурным пророком», но откровенно говоря, даже если бы твоя рукопись попала ко мне в руки до появления в «Просторе» и я бы тебе высказал мои опасения и соображения — ты бы и тогда стал настаивать на твоем праве «сочинительства». Право-то, конечно, остается твоим правом, но вопрос в том: выгодно ли для тебя им пользоваться (в твоем духе); дальновидно и разумно ли это? Думаю, что факты, и довольно печальные, сами говорят за себя.
Конечно, мир на «Просторе» не сошелся, падать духом нет никакого резона, но в будущем, как мне кажется, этот опыт следует учитывать.
