Город основан на каменной почве, поэтому улицы просто очистили от верхнего слоя грунта. Они были сильно побиты колесами. Вдоль домов с обеих сторон пролегали сточные канавы открытого типа, как догадываюсь, оставшиеся от закрытой канализации римлян, в которые теперь выплескивали всё ненужное прямо из окон, поэтому прохожие старались держаться посередине улицы. Вонища была покруче, чем в Херсоне Византийском, хотя здесь гарум не изготовляли и рыбу почти никто не солил. Была у меня мысль поселиться в городе и заняться торговлей, но теперь ее разъели городские миазмы. На окраине были одноэтажные деревянные дома с соломенными крышами. В некоторых располагались ремесленные мастерские: ткачи, скорняки, дубильщики, сапожники, седельщики, кузнецы… Чем ближе к центру, тем чаще попадались двухэтажные дома с каменным первым и деревянным вторым. Первый этаж, видимо, используется под склад, потому что глухой, без дверей, а на второй этаж вела деревянная лестница. То ли это подражание рыцарским манорам, то ли в камне подвал трудно вырубать, а без него никак. В некоторых домах на втором этаже располагались торговые лавки и мастерские.
В центре города, где пересекались улицы, соединяющие противоположные ворота, была прямоугольная площадь, на которой располагался квадратный помост с толстым столбом в центре. Наверное, место проведения реалти-шоу «Попался!». С одной стороны площадь ограждала каменная церковь довольно примитивной архитектуры, хмурое и тяжеловесное здание, а с другой – трехэтажное, более изящное, с высоким первым этажом, возле которого стояли четверо стражников и что-то весело обсуждали. Я бы подумал, что это мэрия, но такого заведения в двенадцатом веке вроде бы не было.
В церкви был прохладный полумрак и стоял легкий запах ладана и свечей. Производила она впечатление бедной. Может, потому, что привык к сиянию золота в византийских. Я решил было, что, кроме меня, здесь никого нет, но услышал за спиной обращение на вульгарной латыни с примесью, как мне показалось, готских слов. Наверное, это норманнский язык. Сзади меня стоял священник в темной рясе почти до пола, подпоясанной красным витым шнурком, – мужчина лет тридцати пяти с тонзурой, окруженной темно-русыми волосами, и выбритым узким лицом.
– Давай поговорим на латыни, – предложил я.
– С удовольствием! – согласился священник. – Здесь редко встретишь человека, говорящего на этом божественном языке! Особенно воина.
– Я долго жил среди ромеев, – сообщил ему.
– А что тебя привело сюда, сын мой? Хочешь исповедаться, причаститься? – поинтересовался он.
– Хочу узнать, какой сейчас год от рождества Христова, – ответил я.
– Тысяча сто тридцать девятый, – посчитав в уме, ответил удивленный священник.
Как догадываюсь, они еще пользуются летоисчислением от сотворения мира.
– А зачем тебе, воину, это знать? – спросил он.
– Да поспорил я с одним рыцарем, – ушел я от ответа.
– И кто оказался прав? – насмешливо поинтересовался священник.
– Угадай с двух раз, – ответил я с улыбкой.
Священник хихикнул и удовлетворенно закивал головой.
– Ты не норманн, не сакс, не валлиец, – пришел он к выводу. – Византиец?
– Нет, – ответил я.
– А кто? – спросил священник и с улыбкой добавил: – С двух раз не угадаю!
– Рус, – признался я.
– Насколько я знаю, твои земли далеко отсюда, – поделился священник знанием географии.
– Очень далеко, – согласился я. – Так что теперь я живу здесь.
– Русы, как я знаю, принадлежат к греческой церкви, – дипломатично сказал священник.
Его коллеги при разделении церквей лет сто назад, заявили, что православные такие язычники, что от них даже бога тошнит. Мне, атеисту, было плевать на обряды.
– Я давно уже здесь и принадлежу римской церкви, – сказал я и перекрестился слева направо. – Хотя богу, как мне кажется, это безразлично.
Священник перекрестился вслед за мной, однако развивать тему не стал.
– Кому служишь? – спросил он.
– Уже никому. Ищу нового сеньора, – ответил я.
– Графу Честерскому нужны смелые рыцари, – сообщил священник.
– Граф еще не знает, что я смелый, – пошутил я.
– Всё в руках божьих, – произнес священник, снова перекрестился и посмотрел в сторону ризницы, давая понять, что у него есть дела поважнее. – Чем еще тебе может помочь наша церковь Святого Иоанна?
И тут меня осенила блестящая идея:
– В грехе живу, святой отец. Не мог бы обвенчать нас?
– Не только могу, но и должен, сын мой! – воскликнул священник.
– Сколько будет стоить? – спросил я.
– Сколько не жалко пожертвовать богу, – ответил он.
– Могу позволить себе пожертвовать один пенни, – произнес я. – У меня сейчас не лучшие времена.
– Каждое подаяние будет принято и каждая молитва услышана, если идет от чистого сердца! – сказал священник.
Я понял его слова, как согласие:
– Когда можно прийти?
– В любое удобное время, – ответил он.
– Тогда я схожу за невестой, – сказал я. – На одну греховную ночь будет меньше.
– Правильно, сын мой! – согласился священник.
