Такое рассуждение имело бы значение только в случае, если бы "многообразие религиозного опыта" было доступно всем людям независимо от их отношения к религии. Но все, имеющиеся в нашем распоряжении, свидетельства исходят от людей не только религиозных, но даже фанатически-религиозных. Всякий опыт ценен лишь постольку, поскольку он поддается хладнокровной и произвольной поверке, без приведения себя в какое либо особое настроение. Если мы никогда не видели мыса Доброй Надежды и верим свидетельству географов и путешественников на слово, то мы знаем по опыту, что в любой момент можем поехать и увидеть этот мыс собственными глазами. Религиозные же видения были и остаются достоянием немногих избранных, в большинстве случаев явно-истерических субъектов. По желанию этих видений вызвать нельзя. Поэтому их реальная ценность исчерпывается доказательством, что на известной ступени напряжения религиозное чувство может вызывать в человеке какие-то особенные переживания.
Беспочвенность всякого религиозного мировоззрения, это знаменитое Джемсовское "право принять положение, опирающееся на веру, даже в том случае, если оно не оправдывается никакими логическими мотивами", привело к бесконечной трансформации религиозного сознания.
Религии созидались и разрушались, существовали одновременно, взаимно отрицая друг друга, разветвлялись на множество догматических течений и, в конце концов, не дали человечеству ничего, кроме свирепого фанатизма, религиозных войн, крестовых походов и грубых насилий над совестью и разумом. Безусловно, никакое другое явление в жизни человечества не стоило ему столько крови, как религия. И вряд ли эта кровь не перевешивает с избытком ту пользу, которую религия, как организующее начало, принесла жизни.
Разум, подвергающий религиозные представления жестокой критике, является величайшим и непримиримым врагом религии. Поэтому все религии упорно боролись с разумом и его законным детищем — наукой.
В былые времена (да вряд ли и не ныне) всякая критика религиозных догматов почиталась ересью, богохульством, а наука вызывала исступленные обвинения в чернокнижии.
Впоследствии отношение религии к данным научного познания, реальную ценность которых было уже невозможно отрицать, приняло форму компромисса, блестяще формулированного знаменитым Раймондом Великим, прозванным "благоухающим монахом", который потребовал для человека права: с одной стороны отрицать, основываясь на опыте и выводах своего разума, а с другой — согласно требованиям культа, считать абсолютной и незыблемой истиной.
Не в столь эквилибристической форме, но такое отношение к науке и чистому разуму до сих пор присуще многим религиозным мыслителям, охотно признающим непререкаемость научных выводов, но упорно ставящим над разумом еще более непререкаемую ценность отвлеченных религиозных настроений.
Анри Бергсон, этот последний пророк в сюртуке профессора, провозгласил, что разум способен охватить только мертвое, раздельное, интуиция же охватывает единое, неразделимое.
И в самое новейшее время, среди религиозно настроенных людей, появилось стремление вовсе отрицать разум, как некое низшее свойство человека, только мешающее ему установить истину, отвлекающее его внимание от главного к мелочам.
Но так как для доказательства такого рискованного положения отрицатели разума должны пользоваться разумом же, как оружием, то этим доказывается только печальная способность человека окончательно и безнадежно запутываться в собственных словах.
Вражда между религиозным чувством и разумом оказалась непримиримой и привела к торжеству разума. В нашу эпоху религия стала достоянием самых темных масс, по сумме знаний и развитию недалеко ушедших от пещерного человека.
Правда, колоссальное большинство людей все еще сохраняет в душе смутную потребность какой-то веры, но их религиозные представления шатки и сбивчивы. В их личной жизни эти представления играют столь незначительную роль, так мало влияют на их поступки и характеры, что могли бы быть изъятыми без всякого ущерба, если бы у них хватило смелости отказаться от последней, крошечной надежды на бессмертие.
— Верю, Господи, помоги неверию моему, ибо иначе уж чересчур страшно жить!..— вот и весь источник их религиозного чувства.
Религия умирает, заходит величавое солнце веры, столько веков освещавшее пути человечества, и, глядя на его сумрачный закат, человек с тревогой и грустью думает, что оно уже не взойдет более.
Но... "одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса..."
Стремление к уяснению смысла бытия ищет себе удовлетворения с одной стороны в религиозных упованиях, а с другой — в научных выводах, основанных на изучении реальных явлений.
Но до сих пор ни наука, ни религия не могли удовлетворить человечество, ибо наука еще не в состоянии точно установить связь между явлениями внутреннего и внешнего миров, или вернее — их тождественность, а религия, убедительная для того, кто хочет верить, ничего не говорит тому, кто хочет знать.