Разумеется, я очень волновался - выступать в такой обстановке, перед подобной аудиторией никогда не приходилось. Но это было совсем не то волнение, когда забываешь, что надо сказать. Я видел множество обращенных ко мне внимательных лиц, и слова лились сами... Говорил о том, как мы плаваем и как обживаем дальневосточные берега страны, о флотских стахановцах, об орденоносном экипаже Николая Египко, которого, как и многих из нас, послал на море комсомол, о наших замечательных сверхсрочниках - младших командирах, ставших гордостью флота, о тяге моряков к учебе, к культуре... И, конечно, о том, что тихоокеанцы сознают, какой ответственный участок обороны доверен им партией и Родиной, что мы живем в постоянной готовности к отпору врагу.
Кончив, вручил рапорт А. В. Косареву. А в зале уже раздались звуки фанфар. В проходах партера появились пехотинцы в касках, танкисты в кожаных шлемах, летчики в пилотках - пришли приветствовать съезд бойцы Московского военного округа.
Проходя на свое место, встретился взглядом с Я. Б. Гамарником. Понять, осуждает ли он меня за самовольничанье, было трудно - выражение лица скрадывали порода и усы. Ждал, что потом меня кто-то отчитает, и не знал, как буду оправдываться. Однако никто меня не упрекнул.
... Памятен и следующий день. 16 апреля тихоокеанцев пригласил к себе Николай Островский, автор вышедшей совсем недавно, но уже каждым из нас прочитанной книги Как закалялась сталь.
Краснофлотцы входили в его квартиру на улице Горького на цыпочках, почти бесшумно - все знали, как тяжело Островский болен.
Он лежал в постели лицом к окну, очень худой и бледный, в военной гимнастерке с орденом Ленина и ромбами бригадного комиссара в петлицах. В комнате были мать и жена писателя. Кто-то из них начал разговор.
Я присел на стул у постели Николая Алексеевича, краснофлотцы стали вокруг. Знакомясь, Островский ощупывал тонкими чуткими пальцами мою руку. Дойдя до жесткой широкой нашивки на рукаве и будто увидев ее, сказал, что, наверное, у нас одинаковые звания (я не стал объяснять, что звания еще не имею, а одну широкую ношу по должности). Потом спросил, сколько мне лет, и мы вспомнили гражданскую войну.
- Отстал я тут, отстал! - вздохнул Островский. - А иногда представляю себя тоже на Дальнем Востоке. Где-нибудь на границе. Комиссаром батальона, например...
Краснофлотцы рассказывали писателю, как читают у нас на флоте его книгу. Панкратов сообщил, что подводники брали с собой Павла Корчагина и в поход, за который сейчас награжден весь экипаж лодки. Островский знал про это награждение и заинтересовался Панкратовым:
- Где же ты там, товарищ? Ты подойди поближе, расскажи!..
Каждое слово он произносил четко, внятно, поворачивая к собеседнику голову и стараясь коснуться его рукой - вероятно, это помогало ему запомнить человека.
Когда заговорили о комсомольском съезде, Островский снова оживился. Показав на радионаушники, висевшие на спинке кровати, он сказал:
- А я тоже присутствовал на вчерашнем заседании. И вас слушал! - он повернул лицо ко мне. - Сегодня сразу узнал по голосу...
Мать писателя сделала нам знак, что пора уходить. Островский как-то это почувствовал и пожаловался.
- Вот уже прогоняют вас, а я совсем не устал!.. На прощание мы спросили, что передать Тихоокеанскому флоту.
- Крепкое рукопожатие! - энергично ответил он. - И самый родной привет подводникам. Передайте, что честно тружусь по двенадцать часов в день. Скоро кончу новый роман - Рожденные бурей. Первые же экземпляры пришлю вам на подводные лодки. Когда прочтете, очень прошу покритиковать, взять меня в переплет по-настоящему. А еще передайте вашим товарищам, что Островский парень веселый!..
Мы уходили с ощущением, что побывали в доме, где живет само Мужество. Живет и борется, несмотря ни на что.
Скоро из этого дома вышла в мир новая боевая книга. Только прислать ее подводникам сам Островский не успел. Когда роман Рожденные бурей напечатали, его уже не было в живых.
Перед отъездом из Москвы довелось еще раз побывать в Кремле. В Свердловском зале М. И. Калинин вручал награды. Четыре месяца привыкал я к мысли, что награжден орденом Ленина, но здесь переживал все заново.
Получающих награды немного. Обстановка непринужденная, сердечная. Каждый имел возможность что-то сказать Михаилу Ивановичу, и он тоже что-то говорил каждому.
Вручив орден мне, Калинин заговорил о Тихоокеанском флоте, о том, что значит он для страны и как надеются на тихоокеанцев правительство, народ. Не могу себе простить, что не записал эти слова, пока помнил их точно.
На Красную площадь я вышел, охваченный одним желанием: скорее домой, на флот - сколько там дел!
Покоренные просторы
