Усеянный короткой коричневато-серой шерстью мордоворот резко поумневшей большущей обезьяны, двигавшейся нелепыми полупрыжками. Эти движения чередовались с раскачивающимися, вихляющими широкими шагами. И ещё – с постоянными наклонами и касаниями непомерно длинными руками земли… Хотя это могло быть вызвано и крутизной склона. Существо было настолько близко от меня, что после одного из прыгающих шагов я не выдержал столь устрашающего зрелища.
Блестящие и даже будто горящие глаза жгли меня сквозь линзы. Из полуоткрытого рта текла струйка слюны. А может пены? Блестели донельзя убедительные клыки.
Прыжок прямо на меня!
Я непроизвольно дёрнулся назад, инстинктивно закрываясь блокирующей левой рукой. Эффект близости и реальной опасности был настолько силён, что я забыл о творце этого эффекта – моём бинокле. И чуть было его не выпустил… Но всё же, опомнившись, успел перехватить жизненно важный прибор, так и не начавший толком своё падение.
Чтоб вы так жили, как я вспотел!!!
Может быть, если выживу и вернусь куда-нибудь в мало-мальски знакомые, по-человечески понятные места, когда-нибудь я ЭТО опишу. С животрепещущими подробностями. С фонтанирующими эмоциями. А сейчас – какие на хрен брызги эмоций… Одни вариации на тему «итить его». И эти вариации безудержно множились. Особенно, когда я принялся детально рассматривать существо в бинокль. Бармалей по сравнению с ним был распрекрасным милым дедушкой, только-то и того, что выжившим из ума и бродившим по Африке, запугивая и без него запуганное местное население. «Страшный и ужасный» Бармалей мог бы отдыхать не реже семи дней в неделю, если бы где-то рядом бродили этакие, отродясь ни разу не бритые, угрюмые и отвратительные парни.
От него пахло зверем!
Это пронзало на расстоянии, сквозь линзы бинокля, входило в нутро исподволь, каким-то невнятным первобытным трепетом.
Тяжёлые надбровные дуги, массивная нижняя челюсть, покатый лоб – живой памятник незабвенной теории Ломброзо. Может, это и были перезвери, но уж во всяком случае точно – недолюди…
«И что же дальше?»
Дальше они явили себя неблагодарному зрителю – мне. Ещё парочка грубых и невоспитанных существ выломилась из высокого кустарника. Одно сжимало внушительную и, надо понимать, увесистую дубину. Другое – типа копьё, «скомустряченное» из каменного наконечника и достаточно прямой сучковатой палки.
Наконец-то они решили, что обнаружены, и открыто ринулись к манящей их пещере.
Теперь у меня уже не осталось сомнений, что они рвались к месту моего ночлега. «То-оже мне, блин, опергруппа… Ё-моё, что за ментовские замашки – брать за малость до рассвета… И само собой – тёпленьким. Ну ничего, сейчас я с вас погоны-то посрываю… Вместе с шерстистостью и повышенной лохматостью».
Пока, насколько я мог оценить показания всех моих органов чувств, этих реликтов передвигалось не менее пяти. А если точнее – четверо. Был ещё и пятый, но он не передвигался, а до сих пор скрывался в зарослях с левой стороны.
«Нет, всё ж таки ЗВЕРИ!»
И от этого звериного нутра, не торопившегося отмирать, и даже, наверное, в чём-то очень даже помогавшего им выжить, нельзя было ни отмахнуться, ни прикрыться. Ни шкурами убитых животных, обмотанных вокруг тела. Ни примитивным оружием, коим являлись дубины и копья.
Определённо в упор непонятно, какого хрена я здесь делаю?! Каменный век на улице, а я ещё не завтракал! Нужно утридцатитроить бдительность. А то, если эдакая хренотень пойдёт и дальше, как бы случайно в кустах на динозавра не наступить. Геологическую эпоху напролёт потом извиняться придётся. Да ещё извинят ли? Надо будет пожаловаться Великому Бледнолицему Богу на своих «резидентов» – не того взяли.
Для этого дела персонально Дарвина нужно было вербовать. Вот бы старикашка порадовался, что не зря несколько лет на нарах парился в английской тюрьме. Да, да, за идею пострадал, за свою-то дерзкую теорию… Вот бы и пообщался. В первый и, наверняка, сразу же в последний раз. А я-то при чём? Мне ж их теперь не изучать. Мне теперь их убивать придётся. Да ещё и как они-то посмотрят на такую альтернативную историю… Наверняка у них другие планы. А если допустить совершенно шальную мысль: может быть, один из них – ни много, ни мало! – мой неандертальский прадедушка?! Тогда и вовсе себя чувствуешь мерзавцем, душегубом и праотцеубийцей.
Только одно и утирает сопли совести – всё-таки, вроде бы, хомо дважды сапиенсы от другой породы вывелись…»
Они уже поняли, что пещера пуста. И после невнятных хрюкающих звуков начали подниматься вверх по склону. Причём, большинство медленно двинулось между входом в пещеру и валунами, а если открытым текстом – по той тропе, уступами которой несколько раньше отступил я.
Они шли по следу.
По моему следу!
