Интересно, отверг бы я соблазн, зная правду о том, куда ведёт предложенный нанимателями маршрут?
Надеюсь, что… никак НЕТ.
Человеку, вступившему на Путь Воина, с него не сойти. Иначе – какой же он Воин?
Верю, что Я в этом Походе не случайный путник. Боги Войны меня любят.
Ночь сегодня, похоже, не собиралась сворачивать чёрные покрывала. Наоборот, укрыла и без того редкие мерцающие звёзды, перестелила свою постель и разметала на ней бесформенное тело. Задышала размеренно этой мглой, всякий раз выдыхая знойный липкий воздух. И мысли постовых о рассвете напоминали мольбу. Бесполезную, вязнущую в ночном небе.
А спустя полчаса, перед самым наступлением рассвета, ожидаемым долго и с нетерпением, они подверглись нападению с неожиданной стороны.
На этот раз атаковали сверху.
Резкий порыв ветра, ворвавшись в стройные ряды палаток, почти сразу же сменился шквальным ливнем.
Дождь, казалось, задался целью – взять штурмом военный лагерь римлян. Он с ожесточением забарабанил по бело-жёлтым спинам палаток, сшитых из козлиных шкур. Стенки восьмиместных папилио* и в самом деле трепетали, как крылья бабочек, ударяясь о деревянные рамы, будто старались вырвать из земли колышки, удерживающие канаты.
Тиций, принцип четвёртой центурии* Второго легиона, откинув полог палатки, ворвался внутрь, сопровождаемый струями воды. Выругался. До конца его смены – четвертой вигилии, знаменующей окончание ночи, – оставалось не так и много. А поди ж ты…
– А?! Что?! – вскинулся возле него боевой товарищ Лацио. – Тревога?
– Нет, спи… Везунчик. Всё нормально, если не считать дождь.
Тщательно выделанные и специальным способом пропитанные козлиные шкуры без труда справлялись с обрушившимися с неба потоками воды. Струи, охватив крутые натянутые бока палаток, стекали наземь и уносились мутными ручейками по предусмотрительно выкопанным в почве отводным каналам.*
Тиций сноровисто ухватил кожаную накидку, позабытую им в палатке, и выбежал под ливень. Трое постовых, ненадолго оставленных им, делали вид, что не замечали его отсутствия.
Он занял своё место у внешнего лагерного вала, обнесённого частоколом. Попробовал всматриваться в колышущуюся от дождя темноту сквозь колья – бесполезно. Да и что там высматривать?.. Какой безумец будет передвигаться в такую непогоду? Струи воды полосовали по шлему, стекали на начищенные металлические пластины лорики.* В этом сплошном водяном мареве оставалось полагаться только на слух.
Шум дождя нарастал. Тиций прислушался. Ему показалось, что где-то неподалёку глухо лязгнул доспех…
Ещё один!
И как ни странно – не за частоколом, а внутри лагеря! Судя по звукам, там, в расположении соседнего легиона, творилось что-то непонятное.
Из претентуры, передней части лагеря, уже доносились какие-то негромкие команды. В районе местонахождения претория,* похоже, строились спешно поднятые подразделения Первого легиона, готовясь покинуть расположение лагеря через передние, Преторианские ворота.
Всё это чертовски смахивало на тревогу. Однако трубы молчали!
Прислушиваясь к тому, как выдвигались за пределы лагеря когорты,* Тиций пытался объяснить для себя происходящее. Первой и самой правдоподобной была мысль, что это просто блажь легата* Первого легиона* – вывести воинов под дождь. Не иначе, чтобы остудить чьи-то буйные головы, чтобы не копошились в них крамольные мысли о бунте. А надо сказать – подобные мысли в последнее время появлялись всё чаще, со времени того памятного заговора знати в Египте…
Да и сам Тиций тогда – грешен! – не раз ворчал об этом, когда выпадало остаться наедине с Лацио. Уж больно долго загостился Цезарь у местной царицы Клеопатры, запамятовав и о делах, и о войске, и о Великом Риме. Невыносимо долго – почти год. Много вод унёс мутный Нил за то время… Но, хвала богам, а пуще всего, грозному Марсу – отвратил он очи великого Цезаря от колдовского взора смазливой египетской царицы и обратил их, как и прежде, на врагов Рима.
Пуще прежнего принялся тогда Цезарь за дела государственные и уже в начале лета двинул легионы на Восток, в Малую Азию. «Пришёл, увидел, победил!» Именно так, в свойственной ему манере, расправился он с непокорным Фарнаком, сыном Митридата Великого, в битве при Зеле.
