В своём театре он изолировался от угнетающей правды своего состояния и положения. Будучи главным актёром и режиссёром, он брал себе самые лучшие роли и приписывал самые великолепные достоинства. С высоты этих достоинств он смотрел на своё окружение, на своих сверстников. Последние, впрочем, были ещё недостаточно развиты, чтобы понимать ту претензию и ту злую магию, которые нёс в себе этот смешной, надутый мальчик. Взрослые же воспринимали всё это фанфаронство как обычную детскую игру, вроде той, где мальчик воображает себя капитаном парохода и пароходом одновременно: и крутит штурвал, и гудит в гудок, и отбивает склянки, и командует “полный вперёд!”. И они были правы. Но вот, чтобы всерьёз презирать других, не капитанов, это уже…
Возможно, этого ребенка следовало счесть сумасшедшим: его воображение сильно потеснило принцип реальности; слишком сильно. Но кто же мог заметить этот перекос? Ведь детям это дозволено. К тому же взрослые отграничены от детей тем самым “принципом реальности”. Родители, впрочем, кое-что замечали. Мать, не умея что-либо сделать здесь сама, шептала на ухо отцу, но последний не находил для себя возможным обратиться к строгости в такой неотчётливой ситуации, да ещё и в отношении любимого сына.
А сын между тем стремительно заболевал болезнью, к которой он был, очевидно, предрасположен от рождения: упоение мнимым иерархическим превосходством, которое он сам для себя создавал в воображении, превращалось в истинно наркотическое: приписывание себе всяческих достоинств, подкрепляемое имитацией соответствующих ролей, становилось постоянным допингом, усиливавшим его душевную жизнь; допингом, без которого он уже не в состоянии был жить.
Овладев частичкой силы, разлитой в мире, он злоупотребил ею. Хотя превосходство его было чисто иллюзорным и игровым, порочность, сопряжённая с этим мнимым превосходством, была вполне настоящей. Свысока и с насмешкой стал он относиться ко всем и ко всему, кто и что расходились с задаваемым Владыкой эталоном. У него чрезмерно обострилось чувство безнарвственной иерархии совершенств. Он чутко стал различать в общениях всякую неравноценность общественных положений и внешних качеств и, присоединяясь к выигрышной стороне, эксплуатировал эту неравноценность для запретной сладости надмения.
В числе прочего, уловил он и неравноправие между родителями, вследствие чего явилось у него пренебрежение к матери, как существу низшему и необразованному, в сравнении с отцом, существом высшим, - и он принял сторону отца.
Растительные силы жизни были, однако, велики в нём, и наметившийся изъян покрывался тем, что он жил и был счастлив, и упоение своим воображаемым “Я” было лишь частью этого счастья.
Удивительно счастливым и гордым высшим существом чувствовал он себя в тот день и час, когда, надев сапоги, ремень и кобуру; перекинув через плечо полевую сумку и нацепив медали отца, он расхаживал в парадном, поджидая мать, которая должна была с минуты на минуту вернуться с работы, чтобы восхитить её своим неотразимым обликом и сорвать так необходимый ему “аплодисман”. В сущности, он очень хотел понравиться матери, выманить наружу её любовь к нему, и для этого претворился в отца.
Мать, наконец, пришла. И в следующую минуту Никита, подгоняемый пинками, за шиворот был втащен в комнату, брошен как вещь на диван, и в голову ему полетели утерянные им по дороге огромные отцовские хромовые сапоги.
Испуг, изумление, огромная обида от оскорбленных ожиданий, от сознания полной своей невиновности, охватили Никиту. Закрываясь руками от брошенных в него с силой сапог, он заплакал одной частью своего существа, тогда как другой частью он, с потаённым ужасом и обречённостью, и безо всякого намёка на плач, наблюдал сквозь заслоны рук проявление в его собственной матери того самого жестокого и не знающего преграды зла, которое - он знал - наличествует в мире, и которого он так не по-детски боялся.
Долгими бессонными ночами, в темноте, лёжа в своей постели, измышлял он потом многообразные казни, которым мстительно подвергал свою мать. И та мучительная и смертная мера наказания, которую он для неё избирал, не могла, конечно, отвечать мелким семейным неприятностям, - она отвечала тому злу, которое он заметил в искажённом лице матери, и которое теперь отражённой волной подымалось в нём.
А что же мать? Как могла она так жестоко обращаться с ребёнком? Она тоже негодовала на зло, на несправедливость.
Далеко ли отстояла она от Никиты? Почему взвалили на неё бремя ответственности за жизнь свою и других? Только ли потому, что ей не пять, как Никите, а двадцать пять лет?
