Так это или не так, не взирая на то, тётка, на правах старшей, строго сказала Никите: пока не скажешь спасибо, не выйдешь из-за стола. (Тут-то она и споткнулась, не расценив заранее, а признаёт ли Никита её старшинство?) Родители Никиты никак не отреагировали на воспитательную инициативу тётки, - только мать бросила на Никиту любопытный и чуть сожалеющий взгляд. Их молчание было расценено как подтверждение. Все удалились. Никита остался за столом наедине с тёткой, которая была шляхетной не по манерам только, но и действительно была родовитой полькой. Она принялась убирать со стола и мыть посуду.
Он сидел на стуле, немного съехавши с сиденья, и по нему не видно было, что он собирается уступить. Напротив, по выражению лица его можно было судить, что он готов просидеть так неограниченно долго, не размыкая рта. Ведь его никто никогда прежде не наказывал так. Да и вообще не наказывал, в строгом смысле этого слова. Его можно было ударить кулаком в лицо, как равного, что однажды и сделал отец, но третировать его как сопливого мальчишку - это уж увольте! Оставить за столом - это было равноценно постановке в угол; род наказания, который Никита особенно ненавидел и считал его унизительным, детским, так как в угол ставили в детском саду.
Он скептически следил искоса за действиями тётки. Что она могла сделать? Бить его она не станет, - не имеет права, Никита это знал, - а признания вины и просьбы о прощении она от него вовек не дождется.
Время, между тем, текло неумолимо. Тётка явно начинала беспокоиться, не зная, как ей выйти из затруднительного положения. Она уже потеряла надежду на то, что Никита подчинится, и думала лишь о том, как разрешить коллизию без потери достоинства. Но Никита опередил её: в какой-то момент он увидел беспомощность на её лице, и понял, что тётка дрогнула, - тогда он медленно сполз со стула, как сползает неровно повешенная пуховая шаль, подошёл к двери, взял за “рога” стоящий у стены велосипед и вывел его в коридор, выходя и сам вместе с ним. Тётка не произнесла ни звука. Он унизил, высмеял её, и сделал это совершенно по-взрослому. Она так и приняла это, и с тех пор затаила настоящую, взрослую неприязнь к этому мальчишке, которому в ту пору шёл восьмой годок.
Много, много лет спустя, эта самая тётка, разговаривая с матерью Никиты о его судьбе, заметила с неискренним сокрушением, что, мол, “просмотрели мы Никиту”, намекая тем самым на то, что Никита не получил должного воспитания, и что вот если бы тогда, родители Никиты помогли ей и настояли на “спасибо”, то жизнь Никиты сложилась бы иначе, и он не стал бы отщепенцем…
Илья, прознав об этом разговоре, саркастически рассмеялся: “нелепая претензия! будто это в их власти! разве не ясно, что этот эльф изначально был в руках высших сил?”
Думая о тётке, Илья догадался, что та и по сей день пытается не признавать своего поражения, и сейчас всё ещё хочет принизить мятежного племянника. “Эк он её достал! Это в семь то лет! А она ещё хочет его исправить!” - думал Илья.
Тётка приехала и уехала, за нею уехало и лето, и вот, нынче, первого сентября 1954 года Никита идёт в школу, - как говорится, первый раз в первый класс. И, конечно же, идёт он самостоятельно, в гордом и независимом одиночестве. Был ли хотя один ещё первоклассник, который пришёл в школу 1 сентября без родителей или бабушки, и без цветов? Едва ли, если не считать второгодника Путика. (Это фамилия его такая, - Путик. Смешная, на первый взгляд, а на самом деле старинная фамилия - не чета “Ивановым” да “Петровым”.) Вчера, 31 августа, когда на школьном дворе состоялся общешкольный сбор, и новичков распределяли по классам, он ещё позволил матери сопровождать себя, так как не знал, собственно, куда ему идти. Но при этом мать не должна была приближаться к нему ближе, чем на пять метров, а лучше даже и вообще идти по другой стороне улицы, так как Никита не мог позволить себе, чтобы кто-либо со стороны мог увидеть, что он ходит за ручку с мамочкой. Он разрешил ей дойти только до старинных кованых, витых школьных ворот, а оттуда решительно погнал её домой.
Знавшие этот знаменательный эпизод, пожалуй, не удивились бы тому, что происходило между матерью и сыном шестью годами позже, то есть, когда Никите исполнилось тринадцать: Никита, уходя под вечер из дому, на робкое пытанье матери о часе его возвращения, резко и холодно спрашивал: “тебе какое дело?”. И приходил поздно, порой вдребезги пьяным, но мать не смела упрекать его или о чём-либо расспрашивать. Ей полагалось страдать молча, не досаждая своим страданием другим.
Тот, однако, кто подумает, что Никита и вправду был таким уж самостоятельным, - ошибётся. И я спешу заверить сведущего в психологии читателя, что было то рано оформившееся бегство от обличения своего глубоко укоренённого страха.
Глава 8
Жертва книжной культуры. Тень Галилея.
