Вечный Робинзон (СИ) полностью

День прошёл относительно неплохо. Илья насчитал пре­грешений на шестнадцать ударов. Дома, под вечер, Илья, как и обещал, разделся до пояса, намотал на руку конец кожано­го ремня, так что железная пряжка осталась на ударном кон­це, встал на колени посреди комнаты, на коврике, и начал хлестать себя ремнем по спине, вскрикивая невольно и смеясь при ка­ждом ударе. Пряжка оставляла на спине красные пятна, на глаза навертывались слёзы. От удара Илья сгибался, припа­дая грудью к коленям; потом первая резкая боль отступала, и к сердцу подкатывало почти радостное удовлетворение. Илья смеялся сквозь слёзы. К чести его можем отметить: это был не только сладкий смех мазохиста, но и самоирония. Чувства юмора Илья всё-таки не утратил, - Мать не позволи­ла.

Глава 36

На крючке

“Это всё ты! ты виновата! Твоё воспитание! Не знаешь разве, что таких, как Илья, есть приказ убивать!?” - кричал отец Ильи, наступая на мать. Потом замахнулся и ударил её кулаком в лицо. От удара мать присела на кровать. Она не произнесла ни звука, и на лице её не было обиды или испуга, а скорее боль и тревога за мужа и отца.

Илья, бывший невольным свидетелем этой тяжкой сцены, тихо отошёл от остеклённой двери родительской спальни и прошёл по коридору в свою комнату, где сел за стол и ут­кнулся в книгу, - читая глазами, но не душой

При всём его нынешнем моральном конструктивизме и ригоризме у него не возникло никакого позыва как-то вме­шаться в происходившее между родителями. Он был очень далёк в ту минуту, чтобы осудить отца, хотя за всю долгую жизнь в семье он ни разу не видел, чтобы отец ударил мать, и даже не слышал грубого слова от него в адрес матери.

В иной ситуации грубый поступок отца, которому он стал свидетелем, мог бы вызвать у него изумление и негодование, но сегодня он понимал отца. Илья знал, что всему виной он, но чувства вины не возникало у него. Он был уверен в своей “дхарме”, и последствия не пугали его. Ско­рее, он с удовлетворением убедился, что отец любит его и во­все не готов “сдать”, в угоду партийной идее. Но положе­ние отца было трудным: мир, который он строил, взломался; и разлом прошёл сквозь его семью, его жизнь. С одной стороны Илья оставал­ся Ильей, его сыном, но с другой он уже не вписывался в мир Алексея Ивановича и не мог быть его продолжением в этом мире, как он мечтал. А мир, - как единственно правильный, - был агрессивен и преследовал чужеродное смертельной вра­ждой. Алексей Иванович, человек первого советского поколения, поколения сталинской мясорубки, хорошо знал силу и бес­компромиссность этой вражды, сам бывши и агентом её и жертвой. Однако, несмотря на это, а, может быть, как раз по­этому, Алексей Иванович верил в истину советского строя, и непонятно было ему происходившее с Ильей. Сын уехал из родительского дома, и там, в незнаемом далеке, с ним что-то случилось: он попал под влияние врагов, которые были, все­гда были…. Алексей Иванович определенно знал это; они были и его личными врагами. (В скобках заметим, что, в свою очередь, личные враги Алексея Ивановича всегда рас­сматривались им как враги советской власти и прогресса на пути к коммунизму). По мнению Алексея Ивановича, Илья, выросший в его “правоверной” семье, не мог сам эволюциони­ровать в сторону врагов, - тогда он сам превратился бы во врага, чего не мог допустить Алексей Иванович, не рассорившись на­прочь с богом, в которого не верил, но за которого держался силой Матери, поддерживавшей всех сирот российских. Несомненно, виноват был кто-то посторонний; чьё-то внешнее влияние, враждебная пропаганда.

“Во всём виноваты евреи, Илья связался с евреями…” - так мрачно думал Алексей Иванович.

Илья сострадал отцу и уважал его теперь именно за страдальческую двойственность в отношении к нему, за неспособность спра­виться с расколом. В бессильной и трагической двойственно­сти отца Илья усматривал то отрадное для него обстоятель­ство, что Алексей Иванович был предком не в меньшей степени, чем строителем коммунизма.

Последнее время Илья с отцом почти уже не спорили: ста­рались уходить от опасных тем. Когда члены семейства, включая Илью, собравшись за обеденным столом, заводили горячие политические дебаты, Алексей Иванович вставал из-за стола и запирался у себя в кабинете. Илья помнил, как отец взмолился однажды, прося Илью замолчать: “Пойми, я не могу, у меня лекция, я не смогу прочесть…” Алексей Ива­нович преподавал “научный коммунизм”: дисциплину, тре­бующую идейной убеждённости, - агрессивная фронда Ильи подрывала уверенность Алексея Ивановича в правоте произ­носимых им слов. Как мог он убеждать молодых людей в ис­торической правоте коммунизма, если его собственный сын… Душевные устои Алексея Ивановича подточились, и он стал чаще и крепче, чем прежде, напиваться.