вкруг мыса, что бы пределом дерзанью,
плодящего черные ночи и дни,
в которых над гротом и над бизанью
Святого Эльма горят огни,
он, кто к востоку рвался, откинув
сомнений и суеверий груз,
кто воздвиг средь тюленей и средь дельфинов
крест на острове Санта Крус:
"Молитву на бреге пустынном, голом,
Святая Мария, тебе творю:
ужас перед священным симв*лом
внуши и зверю и дикарю!"
Диас - ломавший судьбу упрямо,
но за пределом встречавший предел,
как ван Линсхотен, как Дрейк и да Гама,
как все, кто до цели дойти не сумел.
Исполни Горы набычился гневно,
смертельным бивнем выставя риф:
крыла распластав, сюда ежедневно
прилетает белоголовый гриф,
подслеповатые глазки таращит
и подплывающие суда
прямо на каменный бивень тащит,
которым вспорота здесь вода;
корабль уходит рывком единым
в соленую, непроглядную тьму;
не один, кто крестом угрожал сарацинам,
на дне покоится, в вечном дому;
давно доиграв мирскую драму,
призрак-корабль обходит мель,
к Лиссабону, Лондону, Амстердаму
везет подарки восточных земель:
алмазы, гвоздика, перец, корица,
серебро, сундуки золотого шитья...
"Здесь, где ангелам-рыбам пристало резвиться,
средь руин корабельных двигаюсь я,
здесь каменный бивень - цель и награда,
последний причал и венец трудов
неловких искателей Эльдорадо,
здесь под утро на остовах мертвых судов
играют зеленые, белые зори,
и виден обросший солью скелет,
серебряный грошик, брошенный в мире
"Гарлем", покоимый триста лет.
"Доброй Надежде", "Цапле", "Верблюду"
судьба уподобит ли жизнь мою?
Неужто я, недостойный, буду
семенем, брошенным в землю сию?"
***
Чаячье в небе мелькает крыло.
Сквозит бахрома дождя седая.
Йорик знает, что время почти пришло,
и в перископ глядит, выжидая:
быть может, под пасмурной пеленой
наконец предстанет жадному взору
город, неведомый, но родной,
обнявший плосковершинную гору...
Прежде, чем день, разлившись вокруг,
наполнит воздух жаркой одышкой,
по лестнице Йорик выходит в люк,
прорезиненный сверток держа под мышкой.
На мостике с ним остается вдвоем
Мануэл, воитель худой и упрямый,
от багра и копий на теле чьем
в пяти местах глубокие шрамы.
- Готовься снова увидеть нас,
не зная ни мига, ни дня, ни года:
никто не в силах предвидеть час
прихода нашего и ухода.
Бестрепетно и терпеливо жди:
момент любой для нас одинаков.
Помни о нас постоянно среди
предвестий, примет и условных знаков.
Вот карта тебе - ты уходишь в бой,
надежда - на разум, на глазомер твой;
как я когда-то, теперь собой
во имя цели твердо пожертвуй.
Потом сирена, как зверь, ревет,
и голос ее монотонный страшен
над рябью свинцовой прибрежных вод;
вот - город, с тысячью зданий, башен,
с шумом моторов, с шорохом шин,
и вот, покинутый на дороге
с картой и свертком, в толпе - один,
человек исчезает в тумане, в смоге.
2. ФОТОКАМЕРА
Из гостиницы он выезжает с утра,
в окнах автобуса видит вскоре
мир, который ему открывать пора:
Львиную Голову, Взгорье, море.
Город террасами вверх ползет,
Желтым и красным испятнана круча,
костистой громадой глядит в небосвод
Горы Столовой белая туча.
За стеклами - нематерьяльный вид,
изменчивых образов вереницы:
время безвременьем стать норовит,
пространство утрачивает границы.
Пик Дьявола, рвущийся в высоту;
Йорик думает, что едва ли
так уж уютно меж труб в порту
Яну ван Рибеку на пьедестале.
"Форт, не подвластный жадным годам,
пять сверкающих бастионов:
Катценеленбоген, Оранье, Лердам,
Нассау, Бюрен, - над осыпью склонов
восставшие, венчая собой
конечный выступ скальных нагорий,
звезда, возожженная борьбой
новодостигнутых территорий".
Старый Рынок, запахами дразня,
зелеными грузовиками запружен
из Танца-Волчонка, из Утешь-Меня,
из Драконова-Камня, из Жемчужин.
На прилавках коричневых продавцов
куркума, салат, помидоры с грядки,
пирамиды яблок и огурцов,
а вот - антилопа! вот - куропатки!
Цокот копыт, скрежет колес;
малаец необычайного вида
дудит в рожок и все, что привез,
превозносит: "Щука, горбыль, ставрида!.."
Солнце равнинную сушит траву,
ветряк, стоянку, три перечных дерева,
пригорки, траву, пригорки, траву,
ветряк, стоянку, два перечных дерева;
в Умбило - тутовые дерева,
павлин в ядовито-синем уборе,
шесть башен мечети, пыль, синева,
сезонники, даль плантаций, море.
Он вместе с зулусами ходит на лов
зверья и птиц, расставляет проворно
силки для диких перепелов,
падких на кукурузные зерна.
Болота, москиты; не прячась ничуть,
из скальной щели ползет игуана.
Он знает - где золото есть, где ртуть,
где залежь угля, а где - урана.
По ночам слоистый туман плывет,
во мраке скользят светляки, силуэты;
чье-то мычанье в прели болот,
и в каждой пещере - свои скелеты.
Крестьянские лошади удила
грызут, покуда крестьяне сами
на мешках с зерном, оставив дела,
сидят, перекупщика ждут часами.
От солнца рукой заслонясь, на спине
в траве равнины лежать приятно,
следя, как соколы в вышине
кружат и кружат, - алые пятна,
как звезды вращаются в Млечном Пути;
клик в небесах свободен и звонок,
затеряйся в звездах, кричи, лети,
маленький алый соколенок!..
Но в город, когда спадает жара,
возвращается он из долгих отлучек,
над картой, над книгой сидит до утра,
к тайне любой подбирая ключик.
И смотри Виса, как лунь, седая,
в отсветы пламени бытия,
из дыма образы осаждая,
повествования нить вия.
