В тот вечер они встретились на берегу Громотухи, недалеко от того места, где несколько месяцев назад Семен с ребятишками удил рыбу.
Когда она выкрикнула последние слова, Алейников подошел к самой воде, помочил руки, будто вымыл их после прикосновения к ее телу, сел на плоский камень.
– Иди ко мне.
Она подошла. Он поцеловал ее в голову. Она притихла, прижавшись к нему.
– Конечно, Вера, я все знаю, все вижу. Я счастлив, наверное, что ты... полюбила меня.
– Почему – наверное, почему – наверное? – не спросила, а простонала она. – Значит, ты... ты...
– Нет, я по-прежнему люблю тебя. Но я... как бы тебе это сказать, чтобы ты поняла? Я, кажется, только сейчас начал понимать, начал соображать во всей полноте... во всей ясности, в каком я положении очутился... А может быть, и не во всей еще полноте. Я должен маленько, еще маленько подумать, все это оценить, все понять до конца... Понимаешь?
– Так мы поженимся или нет? – спросила она напрямик. Губы ее дрогнули, получилось у нее это жалобно и обиженно. «Хорошо получилось», – отметила она.
– Конечно, конечно, Вера, – поспешно сказал он. И из-за этой поспешности она заключила, что именно сейчас-то до их женитьбы неизмеримо дальше, чем в тот день, когда он пришел свататься.
С тоской и тупым бешенством глядела она на холодные лунные блики, сверкавшие на воде. Эти блики напоминали ей тускло блестевшие ночами никелированные шарики на спинке ее кровати.
– Прости меня, Вера. Я думаю, все будет хорошо.
– Ты думаешь!.. Ты прикидываешь! – взорвалась Вера, оттолкнув его от себя. – Ты... ты так себя ведешь со мной, будто я... будто ты корову выбираешь, а не жену!
– Да, да, я запутался. И тебя запутал.
– Ну что, ну что тут запутанного-то? – все еще плача, опустилась она перед ним на корточки, мокрыми, виновато-преданными глазами смотрела на него снизу. – Ты же любишь меня? Ну, скажи...
– Да, люблю... к сожалению.
– И я люблю! Так в чем же дело? О чем сожалеть? Это я должна сожалеть, может быть. Потому что... потому что... ты – старше меня. Но какое кому до этого дело? Я-то – люблю... На меня все в райкоме уже смотрят знаешь как? Знают ведь уже все. А мне наплевать.
– Да, знают. У меня даже Кружилин спрашивал...
– У меня не спрашивают. Пытались – я им так отрезала! Прикусили языки. Ну, Яков Николаевич... Яков... Яша... – Он вздрогнул дважды при этих словах, привлек ее к себе.
– Я, видимо, действительно смешон, Вера. Сперва сватался, а теперь... Ты правильно меня стыдишь...
– Я не стыжу...
– Я поговорю с матерью. И поженимся. Я ведь с матерью живу. Она у меня старенькая-старенькая и добрая.
Он прижимал ее к груди, и она брезгливо думала: «Еще с бабушкой, если она у тебя живая, посоветуйся...»
Несмотря на то что он сказал: «И поженимся», Вера не обрадовалась, она боялась – это минутное. И опять подумала о Семене: «Надо время от времени видеться с ним хотя бы».
Но Семен вел теперь себя как-то совсем странно. Случайно сталкиваясь с ней, он только махал рукой да бросал на ходу: «Привет, привет, Верка...» Ей никак не удавалось остановить даже его, не то что поговорить. И поэтому, когда Колька принес потрясающую новость о побеге Андрейки, побежала на станцию...
Потом она долго сидела на грязном железнодорожном диване, слушая, как в ушах звенят и звенят Семеновы слова: «Я не люблю тебя, Вера... И ты не любишь... Ты... никогда никого не сможешь полюбить. Ни меня, ни Алейникова, никого...»
Звон этих слов был неприятен, было такое чувство, точно ее колотили по лбу чем-то тяжелым и холодным. Она растерялась, в глубине души понимая, что Семена потеряла, а приберет ли к рукам Алейникова, еще неизвестно.
Встала с дивана и уныло побрела домой.
На другое утро ее огорошила мать:
– Отец-то тоже на войну... убежал?
– Чего? – не поняла Вера. – Как это убежал?
– А как Андрейка... – И мать беззвучно заплакала, опустившись на не убранную еще кровать. А выплакавшись, сказала: – Только ты никому, слышишь, никому не говори. В МТС я сообщила, что он заболел. Он сам напишет вскорости кому надо, чтоб не подумали чего.
Известия об отце пришли недели через три.
Вечер был холодный, дул пронизывающий ветер. Алейников и Вера стояли под той же начисто облетевшей уже березкой, росшей у кромки Громотушкиных кустов, где состоялось их первое свидание. Вера прижималась спиной к жиденькому еще стволику, куталась в теплую шаль. Алейников был в толстом суконном пальто, в сапогах и в шапке. Он стоял рядом и молчал.
За эти три недели они увиделись первый раз. На все ее звонки и просьбы о свидании Алейников отговаривался делами, потом уехал в область, вчера ночью вернулся, и сегодня Вера позвонила и расплакалась:
– Как хотите, а нам надо поговорить. Окончательно.
– Хорошо, – вздохнул Алейников на другом конце провода.
Да, сегодня Вера решила поговорить окончательно, потому что положение становилось все более угрожающим – вот уже Алейников начал избегать ее.
В поредевших Громотушкиных кустах угрюмо шумел ветер. Голые ветви березки, под которой они стояли, мотались из стороны в сторону, тонкий стволик вздрагивал и тихонько скрипел.
