– Можно, – кивнул Кошкин, поглаживая запястья. – Мы, Яков Николаевич, в гражданскую не раз со смертью в обнимочку лежали. И пули над ухом свистели, и шашки перед глазами сверкали. Так близко сверкали, аж горячим ветерком обдавало. Ну, да все это ты и сам помнишь, поди. Мы и тогда за жизни свои шибко не опасались, потому что знали, на что идем, за что воюем, какая расплата может быть... – И вдруг Кошкин поднялся со стула во весь свой громадный рост, превратился в прежнего Данилу-громилу, заходил неуклюже, как журавль, по кабинету, сильно замахал руками. – Так что ж ты, Яков, думаешь, что мы теперь стали трусливее, что ли?! Полипов район, гробит, а мы должны молчать? Сами себя в узел должны завязать? За что мы тогда с той смертью в обнимку-то жили столько времени, а? Как тогда на самого себя в зеркало глядеть, а? В свои собственные глаза?!
Данило Иванович Кошкин ходил и ходил, размахивая длинными руками, из угла в угол, его голос гремел, слова, как булыжники, с грохотом раскатывались по кабинету во все стороны. И было такое впечатление, что именно он хозяин этого просторного кабинета с высокими окнами, а не съежившийся за своим столом Алейников.
– Он не понимает, ты говоришь, твоих слов? – почти закричал Кошкин, останавливаясь перед Засухиным и тыча кулаком в сторону Алейникова. Потом подбежал к Якову, раздвинув руки коромыслом, схватился за кромки стола, будто хотел поднять его над головой и обрушить на Алейникова. – Ты не понимаешь?! Нет, ты все понимаешь, Яков! Ты знаешь, что невинных в тюрьмы отправляешь! Корнея-то Баулина за что? Какой он такой враг народа? Мы, помнится, тут же, в этом кабинете, объясняли тебе, что никакой он не враг. Ты даже к Поликарпу Кружилину подбирался! Каким таким путем удалось Поликарпу из твоих лап выскользнуть – непонятно. Но слава богу, что выскользнул. Теперь до нас добрался! Да еще ишь ты – почему, дескать, вы такие горластые? Еще, сволочь такая, издеваешься?
При слове «сволочь» Алейников и Засухин одновременно вскочили со своих мест.
– Данило! – крикнул Засухин предостерегающе.
А Алейников не закричал, он только побледнел и проговорил сухим голосом:
– Я не издеваюсь... Я только хотел спросить и понять...
– Спросить и понять? – опять загремел Кошкин. – Это нам надо спросить тебя: в кого же ты превратился, Яков? Руки твои – в крови!
– Данило?! – опять воскликнул Засухин, подошел к Кошкину, тряхнул его за плечо. – Замолчи!
– Нет, не буду молчать! – рванулся Кошкин, сбросил руку Засухина с плеча. – По локоть и выше даже...
– Да разве он виноват, что в крови? – багровея, закричал всегда спокойный и уравновешенный Засухин.
Алейников тупо и непонимающе поглядел на Засухина, недоуменно сел, сжал виски нахолодавшими еще от стекла ладонями. Как сквозь ватную подушку доносился до него голос Кошкина:
– А кто – мы, что ли, виноваты с тобой? Или Корней Баулин? Или Поликарп Кружилин?
«Нет, вы не виноваты, не виноваты! – хотелось закричать Алейникову во весь голос. – И Баулин не виноват, и Кружилин... А Полипов? А вот – Полипов...»
Но он не закричал, он позвонил и сказал, не глядя на Кошкина с Засухиным: – Уведите.
Когда их повели, он вдруг встрепенулся, крикнул:
– Арестованного Засухина оставьте!..
Некоторое время они сидели безмолвно друг против друга. В просторном кабинете стояла мертвая тишина, будто здесь никого и не было. Потом Алейников вышел из-за стола, потыкался, как пьяный, из угла в угол, остановился у окна, долго глядел на улицу, тихо спросил:
– Почему же так оно идет в жизни, Василий Степанович?
– Как? – не понял Засухин.
– Почему судьба определила одним песни петь, а другим за горло певцов душить?
– A-а... Видишь ли, Яков Николаевич... Долгий это и сложный разговор, – медленно произнес Засухин. – И обстановка неподходящая...
– Неужели ты не видишь... что я не хочу душить, никому не хочу забивать песни обратно в горло! – Он обернулся, лицо его было мертвенно-бледным, на нем ярко выделялся косой багрово-синий шрам.
– Ну, допустим, что я вижу, – проговорил Засухин. – Точнее говоря, догадываюсь с недавних пор. Только ты врешь маленько, Яков Николаевич. Еще год или полтора назад ты с радостью хватал каждого за горло.
– И все-таки я бы уточнил: не с радостью, а с усердием, – сказал Алейников, садясь.
– Ну что ж, – помедлив, произнес Засухин, – пожалуй, это будет точнее.
– Потому что я думал – доброе дело делаю.
Засухин чуть поморщился при этих словах, и Алейников понял, что пояснения его лишни.
– И все-таки, Василий Степанович, объясни мне – почему оно так идет в жизни?!
– Наверное, жизнь идет так, как ей должно идти. – Засухин, говоря это, пожал плечами, и казалось, слова эти он произносит машинально, а сам думает о чем-то другом.
– Как то есть?!
– Скажи-ка, Яков, мы тут оказались с Кошкиным не благодаря стараниям Полипова?
Засухин спросил это быстро, вскинул на Алейникова свои остро-проницательные глаза. Поворот мыслей Засухина был настолько неожиданный, что Алейников вздрогнул, опустил глаза.
