– Конечно, доченька, конечно, – откликнулась та.
– Только вот думаю: почему так много плохого пока в жизни? И – откуда оно? Ну, война – это понятно, они, фашисты, земли, города наши хотят захватить, народы все подчинить себе, рабами сделать, чтобы властвовать потом, захваченным богатством наслаждаться... А в самой-то нашей жизни почему так много пока зла? Отец вот мой, этот Иван, как вы говорите... Вот сама я чуть не погибла. Пусть я малодушная, но ведь сил больше не было. Почему, откуда?
Марья Фирсовна села на табуретку, положила на колени подушку, принялась разглаживать ее жесткими, жилистыми ладонями.
– Вы понимаете, о чем я?
– Как не понять? Понять легко, ответить трудно. Откуда оно, зло? От людской глупости. Вот я тоже никудышным своим умишком думаю: что они, люди, ежели всех вместе их взять? Дети еще несмышленые. А ребенок чего-чего не натворит только, каких глупостей не наделает, покуда в ум войдет.
Чуть прищурив глаза, Наташа пристально глядела на Марью Фирсовну.
– То есть вы хотите сказать, что человеческое общество еще несовершенно?
– И так можно выразиться. Вот-вот, – кивнула облегченно женщина. – Разума ему не хватает покуда.
– Ну, за все человечество говорить не будем. А у нас-то в стране? Ведь отцы наши... они революцию совершили, сколько крови люди пролили во имя хорошего, во имя добра и справедливости. А где это?
– А разве так уж и нету совсем? – спросила Марья Фирсовна, перестав гладить подушку. И посмотрела на Наташу внимательно. – Ты, верно, чуть не погибла. Да ведь случайно может и на муравьиную кучу колесо наехать. Или дождевой ручеек смыть ее может. Им, муравьишкам, покажется, наверно, что конец света наступил. А кругом солнце горит и земля цветет. Жизнь – большая.
– Что вы говорите, тетя Марья?! Разве люди муравьи? Разве я муравей?
Марья Фирсовна снова глубоко вздохнула, опять затеребила подушку.
– Ну да, ну да, я не то говорю, однако. И не с моим умом твои вопросы разъяснить... А вот не дали же тебе погибнуть.
– Это как раз голый случай. Случайно Огородникова на меня наткнулась, случайно...
– Ну, слова можно долго плести, Наташенька. И каждое слово само по себе вроде правда. А вот тебе тоже правда: добро, оно неприметное, радость недолго, может, и помнится. А зло не забывается ух сколько, все жжет и жжет, выедает внутри все самое живое. И потому кажется, что зла на земле сильно уж много, что его больше, чем добра. И что плохих людей на земле больше. А это обман, доченька. На земле-то много людей хороших, ласковых, и добра, значит, больше. – Марья Фирсовна встала, похлопала свою подушку. – А насчет революции ты шибко быстро выводы выводишь. Ты мироедов-то настоящих где видывала? В кино только, да в книжках про них читала. Откуда тебе знать, сколько тогда зла было? Потому тебе и не сравнить, сколь тогда, а сколь сейчас его. А я могу сравнивать.
– Меньше, я понимаю. Только мне хватило.
– И мне с достатком. Но детишкам моим уж поменьше достанется. Твоим – еще меньше...
Наташа вспыхнула от этих ее слов и, чувствуя, что неудержимо краснеет, резко вскинула голову.
– Вы что... тетя Марья? Откуда у меня?! – И покраснела еще больше, так же резко отвернулась, оголив тонкую, худую шею.
– Глупая, – сказала Марья Фирсовна, погладила ее по волосам. – Как же детишкам не быть, вон ты какая ладная да пригожая. Семка-то наш приметил уж...
– Что... приметил?! – Наташа резко поднялась, щеки ее, казалось, вспухли от внутреннего жара, в глазах забушевало что-то непонятное – недоумение, и испуг, и какой-то гнев, ненависть. – Значит, приметил?!
Марья Фирсовна стояла растерянная, ее доброе лицо было виноватым и жалким.
– Вот ведь... Недаром говорится, что нам, бабам, язык сразу при рождении укорачивать надо! Ах ты господи...
Наташа качнулась к вешалке, где обычно висело ее истрепанное пальтишко, но там его не было. Тогда она в одном платье выбежала на улицу. Мороз сразу ободрал ее, она остановилась на крыльце. Сердце бешено колотилось, как у пойманной птицы, было мерзко, противно, хотелось куда-то убежать, прыгнуть в сугроб, зарыться в него с головой, чтобы никого не видеть, чтобы никто никогда не нашел ее.
– Простынешь, а потом возись с тобой опять. Чего ты? – Это говорила Марья Фирсовна, накидывая ей на плечи теплое пальто.
– Оставьте меня! Он приметил? А отец его, этот, с сердитыми глазами, тоже приметил, да? Тоже?!
– При чем тут отец его?
– При том! Меня примечали уж! Милиционер Елизаров хотел... Потом там, у Огородниковой... Сирота, говорят, куда денется?!
– Погоди, пого... Во-он что! – протянула Марья Фирсовна изумленно. – Да ты нормальная, нет ли? Чего подумала? Да я же про Семку... И Семен... Совсем наоборот...
Пожилая женщина с трудом находила слова, и слова были не те, но другие, нужные, не находились. Однако Наташа вдруг начала понимать смысл ее слов, и в голове у девушки зазвенело, стало что-то больно лопаться.
– Не может быть, чтоб со мной... ко мне наоборот. Не может!
