Алейников, по-прежнему сидя на врытой в землю скамейке, поставил локти на колени, ладонями закрыл щеки и уши. Ладони были горячими, он услышал, как в пальцах толчками бьется кровь. А может, не в пальцах, а в висках...
– Что значит не считая постоянного состава? – будто издалека донесся голос Демьянова.
– Постоянный состав, товарищ подполковник, – это офицеры и сержанты роты. Мы с Лыковым, командиры взводов, помпохоз, старшина роты, медицинский персонал... Всего человек около тридцати, – ровно докладывал Кошкин, опять же нисколько не удивляясь вопросу подполковника. Голос командира роты то отчетливо доходил до Алейникова, то пропадал куда-то, проваливался. – А остальные – переменный, значит, штрафники, заключенные. У нас дело ведь такое: кровью смоет человек преступление – снимаем судимость, отправляем в обычные войска. А в роту поступают новые. Потому и переменный называется.
– Понятно, – сказал Демьянов. – Спасибо, капитан, за разъяснение. Извините уж.
– Это все обыкновенно, товарищ подполковник. Нам постоянно приходится объяснять...
Яков Алейников, чувствуя, как в груди разливается что-то неприятное и холодное, поднялся рывком и шагнул к капитану и подполковнику. Те одновременно повернулись навстречу.
– Здравствуй, Данила... э-э...
– Иванович отчество мое, Яков Николаевич, – так же неторопливо, как рассказывал о составе и численности штрафной роты, проговорил Кошкин. – Здравия желаю, товарищ майор.
– Ты... узнал меня?
– Так точно, Яков Николаевич. Еще из машины, когда подъезжали. Глаз у меня зоркий. Рубец-то на щеке у тебя памятный.
Демьянов с изумлением переводил глаза с одного на другого.
– Вы знакомы, выходит?
– Земляк это мой, – промолвил Алейников.
– Как? Еще один?!
– Что поделаешь! Земля, видать, тесновата стала. Значит, рубец? И тоже... по ночам я тебе снился, выходит?
– Никак нет, Яков Николаевич. Думать о тебе частенько думал. А чтоб сниться – нет. Нервы, должно, у меня крепкие.
Подполковник Демьянов слушал этот разговор и ничего не понимал.
Спустя час капитан Кошкин, сильно размахивая тяжелыми, как гири, кулаками, нагнув голову, по-журавлиному шагал вдоль улицы деревеньки Малые Балыки, когда-то уютной, видимо утопающей в тополиных зарослях, а сейчас почти начисто стертой с лица земли огненным валом войны. Ступал он тяжело, из-под хромовых, порядком разбитых сапог тугими фонтанчиками брызгала пыль; Кошкин, кажется, с любопытством глядел на стреляющие из-под ног пыльные струйки и негромко рассказывал:
– До самой войны, Яков Николаевич, я сидел... Вместе мы с Засухиным были в лагере строгого режима. Помнишь Василия Степановича-то?
Кошкин поднял голову, глянул на Алейникова. Тот, наоборот, опустил свою.
– Ты прости, Алейников... Ты попросил рассказать, я и говорю.
– Ничего... Ты не жалей меня.
– Да мне что тебя жалеть? – усмехнулся Кошкин. – Ну вот... Лагерь большой был, на севере, в самой почти тундре. Скучать было некогда. Там, в тундре этой, и остался навсегда Засухин Василий Степанович... Воробьев, стой! – закричал вдруг Кошкин вслед обогнавшему их грузовику, замахал руками.
Машина остановилась, из кузова, заваленного какими-то мешками и тюками, выпрыгнул коротконогий старшина, подбежал, приложил руку к пилотке.
– Ты что, сам за «делами» заключенных, что ли, ездил? – Кошкин кивнул на грузовик. И, повернувшись к Алейникову, пояснил: – Это старшина нашей роты.
– Никак нет, товарищ капитан. Я попутно – проверить, не осталось ли какого имущества в эшелоне по разгильдяйству и недогляду. Ничего вроде...
