Сама высота оказалась в стыке боевых порядков двух немецких дивизий, как бы в ничейной зоне. Оставшаяся на высоте советская батарея остервенело оборонялась, и немцы, видимо, не могли пока договориться, кому нанести по батарее окончательный удар и уничтожить ее, или не особо спешили с этим, понимая, что батарея все равно обречена.
– Понятно, – сказал командир 215-й дивизии полковник Велиханов, когда начальник штаба доложил ему данные разведки. – И если мы дадим немцам укрепиться как следует, то...
– В общем-то помешать им мы уже не можем, Илья Герасимович.
КП командира дивизии располагался на бывшей пасеке, в просторном деревянном омшанике, сохранившем еще запах меда. Посреди омшаника из пустых ульев было сложено нечто вроде стола, на котором лежали оперативные карты, в углу на таких же ульях стояло несколько полевых телефонов, провода от них по вбитым в стены гвоздям тянулись к оконному проему без рамы. В этот проем дул теплый ветер, заносил в омшаник мух и обильное количество комаров.
У противоположной стены сидела какая-то молодая и красивая, кажется, женщина, только грязная и растрепанная. В руках она, обняв ладонями, держала кружку с горячим чаем, сдвинув густые брови, дула в эту кружку. Демьянов поглядел на нее с удивлением.
– Не можем... А с чего бы это они еще и вдоль болот окапываются? – Велиханов склонился над картой.
– Не имею понятия, – сказал Демьянов.
– А я догадываюсь, товарищ подполковник. Взятый на рассвете «язык» показал – немцам уже известно, что к нам прибыла штрафная рота. И они боятся, что рота может ударить здесь.
– Через болота? Но это невозможно! – воскликнул начальник штаба.
– Возможно. Через болота три-четыре тропы есть. Я с батькой укажу.
Это проговорила женщина с кружкой. Демьянов опять глянул на нее. Женщине это будто не понравилось, она угрюмо сверкнула мокрыми глазами, встала и вышла из омшаника. Когда поднялась, под измятой юбкой обозначился круглый живот – женщина была беременна.
Демьянов ничего у командира дивизии не спросил, только поднял вопросительный взгляд.
– Ее Алексиной зовут, – сказал полковник. – Немцы ее изнасиловали еще зимой. Пришла попросить, чтобы военные медики аборт ей сделали.
– Вот как?!
– «У нас, говорю, нет таких специалистов...» Да и поздно, судя по всему. Плачет вот... Как с эвакуацией раненых?
– Делаем, что можем, – пожал плечами Демьянов.
– Да, немцам укрепиться мы помешать не в состоянии... – Велиханов взял карандаш, обвел на карте кружком пространство между лесом и болотами. – Пленный показал, что завтра к полудню они подкреплений ждут из Орла.
– Кроме того, в любой момент немцы могут перекинуть сюда войска с соседних участков.
– Могут. И поэтому не позже чем на рассвете надо нам эту пробочку вышибить, иначе мы тут надолго застрянем. К счастью, нам придается еще артиллерийский полк, как раз завтра к рассвету прибудет. А штрафная рота ударит все же здесь! – Командир дивизии ткнул карандашом в кружок на карте. – Через болото. Нам важно в стык немецких дивизий вбить клин, рассечь вражескую оборону. Как только мы это сделаем, немцы, боясь окружения, попятятся.
Этот разговор начальника штаба с командиром дивизии произошел вскоре после приезда капитана Кошкина в дивизию, и вот теперь, к исходу дня, штрафная рота, получив боевой приказ, покинула деревушку Малые Балыки, чтобы до темноты прибыть к восточной оконечности болот, которые начинались в двух километрах от Жерехова.
Двигались повзводно с интервалом в полкилометра. Строя никакого не соблюдалось, бойцы шли кучками, командиры отделений то пропускали своих подчиненных вперед, стоя на обочине, словно пересчитывали людей, то пробегали, обгоняя всех, в голову колонны, покрикивая: «Не растягивайся! Па-а-шире ша-аг!»
Бойцы шага не прибавляли, но и не убавляли, и это означало, что команда все-таки выполняется.
Сбоку дороги пегая лошаденка тащила телегу, на которой сидели два дряхлых старика и угрюмая женщина в старом мужском пиджаке, подпоясанном ремнем, в черном платке. Один из стариков правил, другой, чуть помоложе первого, спустив ноги с телеги и едва не бороздя ими по земле, с любопытством оглядывал штрафников. Женщина ни на кого не обращала внимания, угрюмо глядела куда-то перед собой и, кажется, ничего не видела. Старики были безоружными, а женщина сжимала автомат, который лежал у нее на коленях, обтянутых тоже черной, как платок, юбкой.
– Что за чучелы?! – уже не первый раз спрашивал Гвоздев, подбегая то к Зубову, то к Макару Кафтанову. – Куда они с нами, а? Гляди, бабе даже автомат выдали!
– Проводники, слышал я, – сказал наконец Зубов. – Через болота нас поведут.
– Проводники-и! – Гвоздев похлопал радужными, красивыми глазами. – Хе-хе... Прижать бы где эту проводницу спиной к земле...
– Дурак. Она же беременна, – поморщился Зубов.
– Ну-к что... Я же не роды принимать стал бы. Немножко... хе-хе... наоборот.
Зубов поморщился и вяло, без всякой неприязни к Гвоздеву, подумал: «Пристрелить бы его все же хорошо...»
