– Не морочу я! – вскипел и Савельев. Но тут же остыл, принялся, как и раньше, не спеша рассказывать: – Оно как все было там у нас после того, как танк этот орудие наше раздавил? Ружейникова тоже взрывом отбросило от пушки, этим и спасся. Плечо ему осколками ободрало только. Подошел он, значит, ко мне, сел, на Семку глядит... Помню, спросил, сколько ж ему лет. Я сказал. И говорю: «Давай плечо тебе чем-нибудь перевяжу». – «Погоди, отвечает, с плечом. Смотри-ка!» Это, значит, возле речки снова бой закипел, стрельба заревела. Мы кинулись к своему окопу. Глядим – немцы сыпят от реки. Сбили их, значит, штрафники, погнали. «Ага, сосенки-елочки!» – засверкал глазами Ружейников. А сам диск в автомат вбивает. Потом гранаты стал по карманам рассовывать. И мне: «Бери остальные, чего головой вертишь, как дурак?!» А я верчу потому, что вижу – из-за дымов, что на западе распластались, кучи немцев бегут. И опять в сторону нашей высоты. Земля в ту сторону ровная, как стол, кой-где только овражками изрезана. Километра на два вдаль, до самых дымов, все видно. «Гляди, – закричал я, – и оттуда немцы отступают!» – «Где? – прохрипел Ружейников. – A-а, сволочи! Так тем более айда! Давай!» Махнул мне автоматом, переметнулся через бруствер. Я за ним, значит...
Алейников сидел неподвижно, грустновато глядел куда-то перед собой. Казалось, он вовсе не слушает Ивана, а размышляет о чем-то, думает какую-то свою давнюю и нелегкую думу.
Однако едва Иван примолк, тотчас поднял на него уставшие, колючие глаза:
– Ну?
– Немцы от реки тоже своих, видать, заметили. Отстреливаясь, в ту сторону и попятились. А нам с высотки их с автоматов не достать. Ружейников и решился навстречу им, с тыла. Я, признаюсь тебе... «Сомнут же нас немцы, сами лезем под их сапоги!» – заколотилось у меня в мозгу. Чего мы им, двое-то?! Испугался я, признаюсь, в этот момент. Как будто раньше все и ничего было, а тут холодным лезвием голову разрезало...
– Испугаешься, – угрюмо уронил Алейников, опуская голову.
– Да-а... Однако качусь с холма следом за Ружейниковым. Как зайцы, скачем – от воронки до воронки. Больше укрыться негде, высотка голая и гладкая, как бабья титька... Соображаю – к подбитому нами позавчера танку Ружейников бежит. И немцы к нему же от речки пятятся, приближаются. И вот, хочешь – верь, хочешь – нет, так мы до разбитого танка и добежали по голому месту незамеченные. Упали под него...
– Не до того, значит, немцам было.
– Не до того, видно, – согласился Иван. – Штрафники эти и в самом деле дьяволы. Наступали они... страшно и вспомнить. Немцев вдвое, однако, больше было. Только прижмут штрафников к земле, а те опять поднимаются. Под самый огонь... И прут как заговоренные. Косят их, а они...
– Что ж им остается? – сказал Алейников. – Они обязаны выиграть бой. Другого для них не дано.
Иван поморгал большими ресницами и потерявшим силу голосом проговорил:
– Да я знаю. Только не видел никогда до этого.
Иван посмотрел на взмокший, обильно поседевший висок Алейникова, на струйку пота, стекавшую по горячей скуле, обтянутой загорелой, уже заметно одряблой кожей, и вдруг почувствовал, как возникает в нем жалость к этому человеку.
– Оно много не надо бы, да видим, – произнес Алейников.
– Приходится, – грустно сказал Иван.
Жалость к Алейникову в душе Ивана все росла, он ощутил вдруг всю тяжесть, которую нес на себе этот человек, и от этого ощущения Алейников сразу стал ему как-то ближе, понятнее.
– Упали под танк... И что потом? – спросил Алейников, не меняя позы.
– Что же потом? Прижались мы с Ружейниковым к вонючей, обгоревшей броне и ударили из двух автоматов навстречу немцам. Какие-то секунды, может, они всего и не понимали, откуда это в них и кто?.. Прилипли к земле. А этих секунд и хватило штрафникам. То есть не то чтобы хватило... То ли они подумали, что какая-то часть им на подмогу, то ли еще чего – только заревели еще звериней... Мы, значит, из автоматов поливаем, немцы палят, сами штрафники – а очередей будто и не слышно, все в сплошном мате тонет. Когда гранаты только бухали, рев этот маленько задавливало...
– Немцы их рева пуще автоматов и боятся, – сказал Алейников.
