Но злилась она не на солнце, не на тяжелую работу. Как она ни тяжка, скоро должна была кончиться, их послали в колхоз до первого августа. И злилась не на Володьку, Лидку, или Майку, или даже Димку, а так, неизвестно даже и на кого или на что. Жизнь ее до той зимней ночи, когда мать затеяла побелку дома, а потом все они вповалку легли спать на полу, была в общем простой и легкой, несмотря на тяжкое время эвакуации и устройства на новом месте, у чужих людей, в этой Шантаре. Каждый день приносил что-то новое, хорошее и интересное, другие, незнакомые люди становились знакомыми и близкими, война, казалось, скоро кончится и они уедут обратно на Украину, под Винницу. Туда же вернется отец, на старом месте построит дом, все вместе они посадят сад, будут поливать деревья, чтобы они быстрее выросли, зацвели... Думать и мечтать обо всем этом было приятно, и хорошо было разговаривать с Димкой о таком недалеком времени.
– А приедешь... приедешь ты потом к нам в гости под Винницу? – спрашивала она у него.
– Дак ты... сад сперва вырасти, – почему-то мешаясь, говорил он.
– Он сам вырастет. Мы только посадим. Весной он будет белым-белым! А ты в это время к калитке подходишь... Или нет, лучше осенью, когда на каждой ветке во-от такие яблоки будут! А я почувствую, что ты подходишь...
– Это как же ты почувствуешь? – опуская голову, будто заметив что-то на земле, спрашивал Димка.
– А так... – И она, непонятно даже отчего, тоже мешалась. – Догадаюсь – и все.
Такие разговоры порождали неловкость. На Димку глядеть было стыдно. Но сердце у нее приятно волновалось, и расставаться с ним не хотелось.
Все кончилось в ту злополучную ночь...
...Ганка облилась жаром, когда поняла, что Димка лег на пол рядом с ней, но сразу же сделала вид, что спит, но не спала и не уснула в ту ночь ни на секунду. Она слышала, как Димкина рука легла на ее волосы, рассыпанные по подушке, как его пальцы пугливо дотронулись до ее шеи. «А мама... если мама все увидит?!» – прожгло ее насквозь, но затем в голове зазвенело, потому что Димкина ладонь коснулась ее груди. Ей хотелось от испуга пронзительно закричать, вскочить и от стыда забиться куда-то в глухую щель, под землю, в кромешную и вечную тьму, но капелькой сознания она понимала, что кричать и вскакивать нельзя, она не то простонала, не то пробормотала что-то и торопливо повернулась к спящей рядом матери. Димкина ладонь осталась у нее на плече, он ее не убирал всю ночь. «Интересно, почему он не убирает руку? – думала она до самого рассвета, чувствовала, что он тоже не спит. – Рассветет – и мать увидит... Или Андрейка... или еще кто».
Она думала об этом испуганно, но в то же время ей не хотелось, чтобы он убирал руку.
Еще она думала, что утром посмотрит на Димку как ни в чем не бывало и сделает вид, что спала мертвецким сном и ничего не слышала. Но оказалось, что теперь посмотреть на Димку не так-то просто, лицо, шея, кажется, все тело само собой заливалось краской.
С той ночи все изменилось, весь мир изменился. Она раньше недолюбливала за что-то Николая Инютина, он казался ей взрослым дядькой, способным на какую-нибудь гадость, но теперь вдруг почувствовала, что с ним легко и просто, что он, хоть и относится к ней немножко свысока – ну как же, на два класса выше учится! – человек сердечный и добрый и обидеть ее не собирается. Он вечно был занят разными необыкновенными и таинственными делами – что-нибудь строгал, пилил, изобретал, и всегда у него можно было увидеть что-то интересное. Однажды, зайдя к Лидке с Майкой за учебником, она увидела посреди комнаты деревянную клетку, а в ней двух зайцев. Один из них, как и положено зайцу в зимнее время, был белым, а другой серым. Николай, склонившись над клеткой, совал туда соленый капустный лист, на дне клетки лежали свежие морковки. Дочери учительницы стояли рядом и наблюдали за его занятием.
– Ой! Откуда ты их взял?! – воскликнула Ганка.
Инютин поглядел на нее, усмехнулся.
– Чего откуда? Поймал...
– Где? Как?
– В Громотушкиных кустах. Петлей, – пискнула Майка. – Варварство это! Видишь, нога у зайчихи перевязана. Ногой в петлю попала.
– Чего варварство? – бросил Инютин. – Испокон веков есть такой вид охоты...
– Больно ж ей! – сказала Лидка.
– Я вылечу. Она уж приступает на нее. Жрать, заразы, только не хотят. Морковку вон не жрут. Капусты им, видать, надо. А свежей нету. Соленую, может, будут, думаю. А? – повернулся он к Ганке.
– Не знаю... А почему этот заяц серый?
– То не заяц. Это кроль. Я его временно у деда Харитона попросил. На расплод.
– На какой расплод? – хлопнула Ганка ресницами.
Инютин по своему обыкновению усмехнулся – темнота, мол, не соображаешь. Затем согнал улыбку, почесал горбатый нос.
– Это зайчиха, а это кроль, говорю. Я их хочу скрестить.
Ганка еще похлопала ресницами, отчего-то сильно покраснела.
– Дурак ты! – сказала она обиженно и выскочила из дома.
Это было еще до того случая с Димкой, в самом начале зимы. При каждой встрече потом с Николаем она невольно вспоминала его зайцев, его слова: «Я их хочу скрестить» – и, наклонив голову, торопливо пробегала мимо.
