– Кто? Кто?! – воскликнула Полина Свиридова, съедая преданными глазами Лахновского.
«Троцкий Лев Давыдович», – хотел было сказать Лахновский, но не сказал, удержался. «Зачем ей это знать?» – подумал он.
– И вот если этот человек станет во главе этого вновь созданного государства и, естественно, расставит повсюду своих людей, верных своих помощников, что ж тогда?
Полина моргала глазами, зрачки ее горели, щеки вздулись от внутреннего жара.
– Ты, ты будешь тогда... тайным советником, министром! – прошептала она. И неожиданно глаза ее переполнились слезами. – И ты меня оставишь, забудешь...
– Ах, боже мой! – Лахновский скривился, как от зубной боли. – Я о серьезнейших вещах, а она... Я спрашиваю: что ж тогда?
– Не знаю, – мотнула Полина космами соломенных волос. – Милый!
– Тогда под звон тех же лозунгов и призывов... под вой ультрареволюционной фразы... все так называемые завоевания семнадцатого года будут потихоньку похоронены! Россия незаметно станет на буржуазно-демократические рельсы. Ну, а там надо будет поглядеть, что с этой демократией делать.
Лахновский примолк, глянул на Полину, на ее вырывающуюся из одежды грудь, усмехнулся.
Полина ничего не поняла, приоткрыв рот, глядела на Лахновского. «Скажи ей сейчас: зарежься... или зарежь кого-нибудь, хотя бы мать родную, – ведь все сделает. В ней можно слепой фанатизм разжечь до предела», – отметил Лахновский.
– Но это, так сказать, один путь борьбы с революцией семнадцатого года, – вслух произнес он. – Парламентский, что ли.
– А... другой? – все так же дыша тяжело и жарко, спросила Свиридова.
– Другой более примитивный, хотя, может быть, более скорый. С помощью обыкновенной грубой силы.
– Где ж ее, силу, взять?
– Я ж говорил – Россия одна в окружении цивилизованных стран с их мощной индустрией, с могучими армиями. А в России что сейчас? Не выпускается ни одного танка, ни одного самолета или, скажем, артиллерийского орудия, военного корабля. Армия маломощна и беспомощна, кроме царских трехлинеек, у нее ничего нет. Большинство угольных шахт затоплено, электричества – кот наплакал... И мы будем мешать всеми силами, насколько у нас их хватит, мешать возрождению и строительству заводов, электростанций, шахт, созданию армии, будем дискредитировать, а где можно – истреблять ленинских фанатиков, преданных его идеям, будем...
– Зачем? – прохрипела вдруг Полина.
– Что зачем? – не понял Лахновский.
– Мешать... и истреблять. Это все равно так постепенно и долго! Проще ведь и быстрее, если другие страны сейчас пойдут на Россию войной. Раз она беспомощна.
Лахновский с недоумением оглядел свою добровольную, пришедшуюся так кстати наложницу.
– Видишь ли, девочка... Это все на словах так просто и быстро. Съесть спелое яблоко можно в две минуты. Но ты подумай, сколько надо труда и времени, чтобы посадить семечко... ухаживать за деревцем, вырастить его, выходить, уберечь от заморозков, болезней и прочих опасностей. Даже коза или заяц могут кору обгрызть или, когда уж зацветет, град оббить. Потом, когда яблоко зреет, надо следить, чтобы ребятишки еще зеленым его не сорвали...
– Боже, как я буду сегодня любить тебя! – в исступлении простонала Полина.
– Да, но с этим кончать скоро придется. Само собой это фруктовое дерево не вырастет и плод не созреет...
И вскоре Лахновский, оставив Полине значительную сумму денег, чтобы она могла на всякий случай сохранить за собой эту уютную и тихую квартиру, уехал в Москву, сказав на прощанье с улыбкой:
– А то куда мужчин водить будешь?
– Нет, нет! – с искренним раскаяньем воскликнула Полина, давясь слезами. – Я была гадкой... до встречи с тобой. Ты меня очистил, возродил! Буду ждать тебя, Арнольдик! Я еще молода... И всегда буду моложе тебя на целых тридцать лет. Разве этого мало для тебя?
– Не мало, – еще раз улыбнулся он. – Но я жизнь принимаю во всех ее диалектических сложностях и противоречиях... Я оставляю тебе деньги на квартиру, чтобы, если понадобится, я мог снова нырнуть сюда, как в нору, и переждать... До возможной встречи, детка.
Но с Полиной Свиридовой Лахновский, ныне штандартенфюрер, то есть полковник германских войск СС, больше никогда не встречался, только изредка переписывался.
Жизнь Арнольда Михайловича Лахновского в последующие два десятка лет была пестрой и беспокойной.
Прибыв в Москву, он опять начал работать в аппарате Троцкого, на должности, как ее называли, курьера-организатора. Официально он числился каким-то консультантом, на деле же постоянно, каждый раз получая документы на новую фамилию, разъезжал по стране, изучал положение в местных партийных, советских организациях, присматривался к кадрам. Выполняя специальную инструкцию самого Троцкого, действовал очень осторожно: удалось устроить в партийный комитет, в советский или профсоюзный орган, в газету или журнал идейно близкого человека, хотя бы одного, – и то хорошо. Деньги, сколько бы их ни затрачивалось на командировку, уже оправдывались. «Тем более что денежки государственные», – ухмылялся про себя Лахновский.
