– Сказать не может... А думать разве не надо? Разве не могут многие страны, подвластные сейчас Гитлеру, оказаться под пятой большевизма? А значит – на его стороне?
Не дожидаясь ответа, да и не интересуясь им, Лахновский двинулся по комнате мимо Полипова, обошел вокруг стола.
– Тем более что идеи коммунизма пока привлекательны! – с раздражением ткнул он тростью в ковер, останавливаясь. – Вот ведь что может получиться, уважаемый.
Лахновский постоял еще, горестно сжав губы, затем качнулся, пошел в другую сторону, опять обошел вокруг стола, остановился теперь напротив Полипова. Тот хотел было подняться, но старик снова жестом остановил его.
– Но, как говорят ваши диалектики, все течет, все изменяется. Если даже случится такое с Европой... Не со всей, будем надеяться, – в Испанию, скажем, в Португалию... в так называемые нейтральные страны большевики не сунутся. Если и случится такое, ну что ж, ну что ж... Победа наша несколько отдалится, только и всего. Но мы будем ежедневно, ежечасно работать над ней. Ах как жаль, Петр Петрович, что не много мне уж осталось жить! Как хочется работать, черт побери, ради великого и справедливого нашего дела!
Лахновский, умолкнув, внимательно посмотрел на Полипова, жалко и беспомощно сидевшего на стуле. Снова усмехнулся той снисходительной улыбкой, при которой эта снисходительность лишь прикрывает высокомерие и брезгливость.
– Не верите в нашу победу?
Полипов пожал плечами: не знаю, мол, что и думать.
– А вот жена ваша верит. На заре ее туманной юности я как-то беседовал с ней об этом. – Он несколько секунд о чем-то думал, что-то припоминал, в его старческих, потускневших глазах шевельнулся живой огонек и тут же потух. – Полина Сергеевна замечательная женщина. У вас нет детей?
– Нет.
– Жаль. Очень жаль. Вы берегите жену.
– Спасибо за совет. Мне еще самому... Неизвестно, что еще со мной...
– Ну, останетесь живы, – убежденно сказал Лахновский. – В атаку вам не ходить.
– Прошли сутки, как я из редакции уехал. Меня уже потеряли. Если вы меня и отпустите...
– Отпустим, – подтвердил Лахновский. – К рассвету будешь у своих.
– Как же я объясню... где был, почему отсутствовал? Мною же особисты сразу займутся.
– Ах, боже мой! – Лахновский приподнял трость и раздраженно ткнул ею в ковер. – Сегодня с утра оба фронта, ваш и наш, снова двинулись. Там такое творится! Кто заметит в этой суматохе, в месиве крови и смерти, что ты сутки отсутствовал? Сейчас Валентик переведет тебя где-нибудь за линию фронта...
Стул под Петром Петровичем опять скрипнул, грудь его как-то сама собой наполнилась воздухом, но испустить облегченный вздох он постеснялся. Он почувствовал на себе цепкий взгляд Лахновского, подрагивающей ладонью вытер взмокший неожиданно лоб и потихоньку, чувствуя, как торопливо колотится сердце, выпустил из себя воздух.
– Обрадовался, гляжу? – спросил Лахновский. По губам его теперь змеилась ядовитая усмешка. – Вот ты лишний раз и демонстрируешь этот извечный закон, существующий в людском стаде, – жить, любой ценой выжить. Все вы скоты. И ты не лучший и не худший из них. Живи! Ты еще по сравнению со мной молод. Живи!
Последние слова он выкрикнул со злостью, с завистью, круто повернулся, дошел до угла комнаты. Там постоял, будто рассматривая что-то. Резко обернулся, торопливо подошел, почти подбежал к Полипову.
– Да, проклятые коммунистические идеи пока привлекательны! И многих, к несчастью... к сожалению, они, эти идеи, делают фанатиками. Поэтому Гитлер терпит поражение. – Лахновский тяжко, с хрипом дышал. – В своей жизни я немало встречал таких фанатиков. Этого... как его?.. Антона Савельева помнишь?
– Как же, – вымолвил через силу Полипов.
– Ты выдавал, а я его сажал! Все вынес, скот, – каторжный труд, кандалы, пытки...
– Он... погиб. Нет его в живых, – вставил Полипов.
– Погиб?! Где же? Когда?
– Больше года назад, жена мне писала. В Шантару, где я работал, эвакуировался оборонный завод. Там случился пожар. Этот Антон Савельев... Он был директором этого завода. Цензура из писем все такое вымарывает. Но все же я понял, что завод взорвался бы, если б Антон Савельев что-то там не сделал. При этом и погиб.
– Вот-вот! А этот... Чуркин-Субботин? Главный новониколаевский большевик? Твоя жена писала мне до войны, что он был секретарем обкома...
– И сейчас... Живой еще.
– Ага, ага, живой... – Лахновский уже успокоился, ярость, бушевавшая у него внутри, утихла. – Живой... И ты живи, Петр Петрович. И своей жизнью, своей работой разрушай привлекательность коммунистических идей. Как и раньше...
У Полипова шевельнулись складки на лбу.
– Да, как раньше! – рассвирепел Лахновский. – Не изображай такого удивления!
Затем гнев его как-то сразу увял, утих, он, болтая тростью, принялся молча расхаживать взад и вперед по комнате. И примерно через минуту заговорил:
