– В какого подлеца превратился! – глухо сказал Кружилин.
– Не знаю, пап, кто как будет смотреть теперь на меня... А ты поверь – ни одним словом, ни одним поступком я не виноват перед людьми, перед тобой с мамой. Ничем я там не посрамил свою страну. Я лучше бы тысячу раз сдох...
– Я верю, сынок, – тем же голосом тяжко произнес Кружилин.
Когда этим вечером укладывались спать, Поликарп Матвеевич попросил:
– О Максиме Назарове, сынок, не надо пока никому... Отец его, Панкрат, и так сильно плох.
– Все равно же, рано или поздно...
– Пусть лучше поздно. Он в больницу наконец засобирался – пулю колчаковскую из легкого вырезать. Пусть сперва съездит и вырежет, а то передумает еще...
– Ладно, – сказал Василий.
А Юрий Савельев, сын Антона и Лизы, приехал в Шантару несколько дней назад, удивив, как и Андрейка в свое время, всех – на его командирской гимнастерке поблескивала, отражая щедрые апрельские лучи, звездочка Героя Советского Союза.
– Юрий... Антонович! – ахнул восхищенно и Кружилин, когда он снял в его кабинете плащ.
– Вот, сразу, и Антонович, – смутился Юрий.
– А кто ж еще? Старший лейтенант, герой! Ну, рассказывай, что и как...
– Долго это. Воевал все время в Первом Украинском. Под Сандомиром, когда Вислу форсировали, был тяжко ранен. В госпиталь уже пришло известие, что правительство меня... Потом опять воевал, был и под Берлином, хотя брать его не пришлось. Зато освобождал Прагу. Народ наш победу в тот день праздновал, а мы еще дрались. А десятого мая был опять ранен, на этот раз легко... Вот и все, если коротко.
– Мать бы с отцом на тебя поглядели!
– Да, расстраивал я их, бывало... Пусть лежат спокойно.
И Наташа, когда он с букетом купленных на базаре цветов пришел к ней в домишко бабки Акулины, точно так же воскликнула, изумленная:
– Юрий!
Она метнулась к нему, повисла на шее, принялась беспорядочно целовать, отчего у него бешено заколотилось сердце. Когда он уезжал на фронт, она, хоть он и не надеялся, пришла на вокзал его проводить. И хоть она была сдержанна, держалась отчужденно, на прощанье сказала: «Потеряться на войне не смей, слышишь?.. Возвращайся». Он постоянно помнил ее слова, вот он и вернулся, и она, обрадованная, кинулась к нему, принялась целовать...
Но в следующую минуту он понял, что надеяться ему не на что. Разглядывая его сквозь слезы, погладив вздрагивающей ладонью его Звезду, она произнесла:
– Я верю, Юрий, – вот так однажды распахнется дверь и войдет Семен. Я жду...
Потом они пили чай, бабка Акулина, нисколько не изменившаяся за его отсутствие, разливала им его в чашки, и Юрий, слушая, как бушует за окном скоротечная летняя гроза, говорил, что он остался бы, наверное, в армии навсегда, если бы не ранения, а сейчас пойдет учиться в какой-нибудь технический вуз, ему уже тридцать шестой год – критический возраст, после которого в институт не примут.
– А дочка где? Жива, здорова?
– В детском садике она. Такая дивчина растет!
– Я, признаться, удивлен, Наташа, что ты все тут живешь, а не с отцом, – сказал он, прощаясь.
– Да понимаешь, Юра, мне тут лучше... У нас с ним... некоторые расхождения. Сидел он несправедливо, но эти годы сломили его, слабым он оказался. Я так гордилась им, а он... Всех он сейчас боится и ненавидит. И, по-моему, самого себя даже...
– Мне Кружилин немного говорил...
– Ну вот. Я и работаю сейчас не на заводе, ушла. Я теперь начальник даже – заведующая библиотекой. Там... мама твоя работала.
– Я знаю, – сказал он. И она не поняла, что он знает – или что она заведующая, или что мать его там работала.
