— Есть, — невесело хмыкнула Елизавета — Как и у тебя любовницы.
Неожиданно она села рядом с ним и перестала строить из себя герцогиню. Перестала держать лицо, тон, спину, сгорбилась, как старуха. Сцепила пальцы и сунула ладони между колен.
— Ты знаешь, я ведь тебя любила, — сказала нормальным, человеческим голосом, как не разговаривала с ним никогда. Звучало проникновенно.
Они прожили в браке пять лет, а по-настоящему, по-человечески искренне с ним заговорила первый раз, только когда подала на развод и уходит. Никогда так не говорила. Странная штука жизнь!
— Не так, чтобы ни есть, ни спать… до умопомрачения, но любила. Как умела, по-своему. А может, и не любила…. Я очень хотела тебя заполучить. Ну, получила, и что?
— И что, Лиз? — искренне заинтересовался Александр.
— А ничего, — с обидой в голосе ответила жена.
Они помолчали, думая каждый о своем. Она встала, прошла к бару и плеснула себе тоже коньяку. Сделав большой глоток, вернулась к дивану.
— Я глупая была. Мне казалось, главное — оторвать богатого мужика, и жизнь изменится, превратится в волшебную сказку, а там уж разберусь, как мне управляться с этим мужиком и его деньгами.
Она снова глотнула из своего бокала алкоголь, и поставила уже пустой на столик.
Александр встал, хотя очень не хотел — в первый раз за столько лет они разговаривали нормально, по-человечески, но все же встал. Он подошел к бару, долил в свой бокал и ей налил полбокала. И вернулся на диван — к разговору.
Сделав большой глоток коньяка, Елизавета порылась в своей сумочке, нашла сигареты, щелкнула зажигалкой и, прикурив, сильно затянулась. Мужчина поморщился. Он не любил когда она курила. Но промолчал.
— А ты молодец, Соболев, ты все сразу понял про меня: мои девичьи мечты, желание денег, богатства, — она одним махом допила коньяк, еще раз затянулась. — Почему ты вообще на мне женился? Из-за детей? Ты же так хотел детей, настаивал, требовал! Я еще не наигралась в свалившиеся на меня драгоценности, деньги, возможности. Какие дети? Не до детей мне было… Я наслаждалась богатством. В какой-то момент опомнилась. Осмотрелась вокруг, так мне захотелось любви. Захотелось, чтобы любил кто-то до одури, хотел прожить со мной до старости и, чтобы я была самая главная в его жизни. Обычная такая бабья мечта.
Она резко развернулась к нему всем телом, и заглянула Соболеву в глаза.
— Мне жалко себя! Безумно жалко потраченное с тобой время! — потом с каким-то безумным блеском в глазах продолжила: — Но я так же сильно жалею и тебя! Ты же никогда никого не любил! Ни одну женщину! У тебя атрофировано это чувство, удалено. Ты не способен кого-то любить! Я для тебя никто была, пустое место, ты меня не замечал! Тебе все люди до лампочки! Ты их жуешь и выплевываешь, как меня сжевал и растоптал! Но я тебе благодарна, рядом с тобой поняла, жизнь без любви — это не жизнь, а прозябание. Бессмысленное существование.
Она замолчала. Выговорилась, понял Александр.
— Ты на что жить будешь? — равнодушно поинтересовался мужчина.
— Я кое-что накопила. На первое время хватит… Я не буду претендовать на имущество и активы. Заранее знаю, что проиграю.
— Проиграешь, — вздохнул он.
Ему стало неинтересно, и устал он зверски. Хватит разговоров по душам! Когда уже закончится этот день?!
Елизавета, уловив в нем перемену, встала.
— Вещи свои я уже перевезла. Вот осталось только это, — она порылась в сумочке, нашла ключи и положила на журнальный столик перед ним. Ключи звякнули, оглушающе громко, о стеклянную поверхность. Неприятно громким звуком.
— Развод назначили на десятое число. Приезжай. Разведемся. Пришли своего адвоката. Я подпишу бумаги, что не имею материальных притязаний. Вот мой новый адрес, — положила рядом на стол бумажку, вырванную из блокнота.
Она махом выпила коньяк, поставила пустой бокал на столик — стекло о стекло.
— Все! Прощай! Я ухожу!
— Прощай, — отпустил равнодушно он.
Елизавета торопливо вышла из комнаты, а он прислушался к цокоту ее каблучков по дорогому паркету. Вот зашуршала верхняя одежда. Вот открылась и громыхнула, закрываясь, тяжелая входная дверь.
Действительно, все! Финита ля комедия! Тушите свечи!
Он поморщился. Накатило неприятное, резкое раздражение.
Разве что, не кряхтя, он медленно поднялся, подошел к бару, налил половину бокала, вернулся. Плюхнулся расслабленным телом в уютные диванные объятья.
Сделал большой глоток.
Все вполне закономерно. Могло быть и хуже!
Могла быть череда любовников, уже не скрываемых, а официальных, круговерть ее веселой тусовочной жизни — с ночи до утра, полдня отсыпных. Остальные полдня — бутики, рестораны, подружки, косметические салоны и клиники, за ними по обязательной программе новомодные клубы… и так по кругу. Подставлялово! Вываливание в грязи его имени! Б-р-р-р!
