Сон или явь?
Может сейчас снова выйдет Татьянка и уведет меня в сказочную даль?
Боль, разрывающая на мелкие части, показывает, что это не сон, а проклятая явь.
Клацают клыки, пытаются ухватить ускользающего солдата. Вот один зверь отлетает, зажимая морду, и на лету превращается в человека. Грохается на землю здоровенный фриц, а не лохматый оборотень. Секунду спустя рядом впечатывается в землю ещё один голый человек.
Степан поднимается с колен, в руке блестит зубчатый кругляш, покрывающийся зеленой накипью. Под штыком дергается немец, смотрит на меня сквозь окровавленные стекляшки противогаза. Я вишу на ружье и вижу, как штык до дула погружается в тело немца.
Он не умирает…
– Твари! Все им мало! – сипит Степан.
Напарник бухается рядом с дергающимся немцем и поднимает руку с зубчатым медальоном. Четыре резких удара и немец затихает, смотрит в небо пустыми глазницами противогаза. Я выпускаю винтовку и падаю на желтую траву, раскаленный кашель сотрясает тело.
– Кто это? – удается просипеть пересушенным ртом.
– Выживем, узнаешь! Обязательно узнаешь. А сейчас, пошли. Ура-а-а! – вопит нечеловеческим голосом Степан, помогая мне подняться.
Это «Ура-а-а» придает сил, вливает в тело новую оживляющую кровь, клич подхватывают плетущиеся бойцы. Этот крик ярости сминает победный рев немцев. Впереди, за раздергивающейся газовой полосой, виднеются фигуры опешивших немцев. На них катится мощное «Ура-а-а». Из тумана выныривают мертвецы. Идут, хрипят, сплевывают куски легких на обгорелую землю.
Животный ужас плещется в стекляшках противогазов, немцы оторопевают при виде «восставших из ада». Суеверно крестясь, передние ряды германцев немного отступают, когда раздается залп ружья с нашей стороны.
Степан точно срезает толстого фрица, повернувшегося спиной. Тот тонко взвизгивает, взмахивает руками, как подстреленный стерх, и огромная туша падает на ближайшего соратника, похоронив его под собой. Этот эпизод служит сигналом к массовому бегству.
Немцы несутся, не разбирая дороги, прыгают через окопы, повисают на проволочных ограждениях. Мы идём на них, глядим поверх кровавых повязок незрячими глазами. Стреляем, добиваем штыками, падаем и вновь поднимаемся.
Со стороны крепости ударяет пулемет, пули впиваются в спины удирающих немцев. Семитысячная орда отступает перед напором семидесяти защитников крепости.
Я иду, превозмогая скручивающую боль, сгибаясь от жесточайшего кашля, иду с одной лишь мыслью – как можно больше забрать с собой. Легкие взрываются фугасом при каждом вздохе, молотками стучит в виски отравленная кровь, я задыхаюсь. Падаю и ползу, мутным сознанием держусь за уходящую жизнь.
Я умираю. Умираю, чтобы жили другие…
Я очнулся. Вынырнул из кошмарного прошлого в ужасное настоящее. Я не понимал, где нахожусь, но видел в огненных всполохах множество икон, подсвечники и кадила. Черный дым валил со всех сторон, по полу, по стенам, по перекрытиям стелились языки жадного пламени.
Стальные руки хлестнули по лицу, в горле жгло от едкого дыма. Огонь жадно лизал изображения святых, я видел почерневшее лицо седовласого старца, что грозно хмурил брови и с укоризной смотрел на меня – будто это я виноват в поджоге. Видел всего три секунды, пока огонь полностью не охватил икону.
Сильные руки подхватили моё связанное тело, и невидимый человек вытащил меня из горящего здания. Глаза щипало от дыма и я не смог разглядеть своего спасителя. Я ощутил плечом ребристый забор и руки отпустили меня, послышался торопливый топот. Меня согнуло от выходящего кашля. Тугие веревки сдавливали грудь объятиями удава.
Горел храм Уара, храм, где молились за умерших некрещеными. Серыми пятнами скользили сельчане, в руках поскрипывали ведра. Женские крики хлестали по ушам, пламя все больше разгоралось, жадно пожирая деревянные стены.
Над зеленой крышей светился в лучах огня православный крест, то скрываясь за плотными клубами, то проявляясь как маяк в разыгравшейся буре. К ясным звездам уносился густой черный столб дыма, снизу подсвечиваемый яркими языками пламени
Кто меня вытащил? Как я тут очутился?
Юля! Что с ней?
Под свежим ветерком огонь разгорался сильнее, угрожал перекинуться на постройку рядом, а оттуда и на все село. Вот чем страшны деревенские пожары – беда одного может стать общим горем. И бабки рассказывали, как из-за одного брошенного окурка выгорала целая деревня.
Метнулся сельский участковый с ведрами в руках. Половина воды выплеснулась на домашние трико, но ведра все-таки опрокинулись в жадный зев пламени. Выплеснулись белые клубы пара, смешались с черными столбами дыма.
