Сюжет висит на скелете детектива. В польской деревушке на границе с Чехией загадочно погибают люди. Всех погибших связывает охота, они члены местного охотничьего клуба. Главная героиня — бывшая комсомолка, спортсменка и отличница, а ныне одинокая бабушка и учительница английского языка. Увлекается переводами Блейка и астрологией.И вот героиня считает, что за убийствами стоят животные, которые мстят охотникам за свои смерти. Она складывает гороскопы погибших, находит в них Сатурн в доме Плутона, что символизирует смерть от животных, и задалбывает окружающих и полицию своими теориями. Попутно героиня страдает старческими болезнями, зависает со старым хиппи-энтомологом, покупает одежду в местном сэконде и ездит в Чехию за томиками Блейка.Как такового детективного расследования нет, убийства случаются сами собой, а героиня просто живет вокруг них, как бы заполняя пространство книги своей жизнью вокруг точками убийств. Но читать интересно. Токарчук создала маленький мир жизни «причудливой бабы».
То, выбрав себе опасную дорогу,
Праведный муж смиренно шел
Долиной смерти[1]
Я уже в таком возрасте и в придачу в таком состоянии, что перед сном должна всегда тщательно мыть ноги, на случай, если Ночью меня заберет «скорая».
Если бы в тот вечер я проверила в «Эфемеридах», что происходит на небе, то вообще бы не ложилась спать. Между тем, я заснула очень крепко; выпила на ночь чая с хмелем, а кроме того, проглотила две таблетки валерьянки. Поэтому, когда посреди Ночи меня разбудил стук в дверь — неожиданный, непрерывный и потому зловещий — я никак не могла прийти в себя. Вскочив, я стояла у кровати, покачиваясь, потому что сонное, дрожащее тело никак не могло перепрыгнуть от невинности сна к реальности. Мне стало нехорошо, я оступилась, будто теряя сознание. Иногда, к сожалению, такое со мной случается, это связано с моей Болезнью. Пришлось сесть и несколько раз повторить себе: я дома, на улице Ночь, кто-то стучится в дверь, и только тогда мне удалось овладеть собой. Нащупывая в темноте тапочки, я услышала, как тот, кто стучал, обходит дом вокруг и что-то бормочет. Внизу, в нише для электросчетчика, я держу паралитический газ, который дал мне Дионизий для защиты от браконьеров, и именно о нем я сейчас и подумала. Я нащупала в темноте знакомый холодный баллончик с аэрозолем и, вооружившись им, зажгла свет на крыльце. Выглянула в боковое окошко. Снег заскрипел, и в поле моего зрения появился сосед, которого я называю Матогой. Он придерживал руками полы старого кожуха, в котором я часто видела его за работой возле дома. Из-под кожуха виднелись ноги в полосатых пижамных штанах и тяжелых горных ботинках.
— Открой, — сказал он.
С нескрываемым удивлением посмотрел на мой летний льняной костюм (я сплю в том, что летом собирались выбросить Профессор с женой, потому что это напоминает мне мои молодые годы и тогдашнюю моду — и таким образом совмещаю Полезное с Сентиментальным) и бесцеремонно зашел внутрь.
— Пожалуйста, оденься. Большая Ступня мертв.
Пораженная, я на мгновение замерла, молча надела высокие сапоги и набросила первую попавшуюся куртку, которую стащила с вешалки. Снег на улице в пятне света от лампы на крыльце превращался в медленный, сонный душ. Матога молча стоял напротив меня, высокий, худой, костлявый, похожий на фигуру, набросанную несколькими взмахами карандаша. С каждым движением с него осыпался снег, будто с присыпанного сахарной пудрой печенья.
— Как это «мертв»? — наконец выдавила я из себя, открывая дверь, но Матога не ответил.
Он вообще неразговорчив. Наверное, у него Меркурий в знаке, определяющем молчаливость, думаю, что в Козероге или в конъюнкции, квадрате или, может, в оппозиции к Сатурну. Это также может быть Меркурий в ретроградации — тогда он дает скрытность.
Мы вышли из дома, и нас сразу окутал хорошо знакомый холодный и влажный воздух, который каждую зиму напоминает о том, что мир не был создан для Человека, и по крайней мере в течение полугода он демонстрирует нам свою неприязнь. Мороз жадно накинулся на наши щеки, изо ртов поплыли белые облака пара. Свет на крыльце погас автоматически, и мы шли по скрипящему снегу в полной темноте, если не считать маленькой лампочки на голове Матоги, которая дырявила темноту только в одном месте, как раз перед ним. Я семенила во Мраке за соседской спиной.
— У тебя нет фонарика? — спросил он.
Уверена, что был, но где именно, выяснилось бы только утром, при дневном свете. С фонариками всегда так бывает, что их видно только днем.
Дом Большой Ступни стоял несколько в стороне, выше других домов. Был одним из трех, где люди жили круглый год. Только он, Матога и я жили здесь, не боясь зимы; остальные жители плотно закрывали свои дома уже в октябре; выпускали воду из труб и возвращались в города.
Теперь мы взяли вбок с более-менее расчищенной дороги, которая проходит через наше поселение и делится на тропинки, ведущие к каждому из домов. К Большой Ступне вела тропка, вытоптанная в глубоком снегу, такая узкая, что приходилось ставить ноги одну за другой и постоянно сохранять равновесие.
— Это будет неприятное зрелище, — предупредил Матога, обернувшись ко мне и на мгновение совсем ослепив светом лампочки.
Я не ожидала ничего другого. Минутку он помолчал, а потом сказал, как бы оправдываясь:
— Меня побеспокоил свет у него на кухне и лай суки, отчаянный такой. Ты ничего не слышала?
Нет, не слышала. Я спала, как мертвая, после хмеля и валерианы.
— А где она сейчас, эта Сука?
— Я ее оттуда забрал, взял к себе, накормил и она, кажется, успокоилась.
Новая минута молчания.
