– Тут, конечно, проблем – выше крыши, – всё не прекращал болтать дядя Саша. Он вышел тоже и остановился рядом. – Холм этот – отсыпа́ли, отсыпа́ли, а всё опять. Весна, конечно. Но лучше сейчас, чем потом, через год бы тут всё поплыло, да? Ну, вот и я так считаю. А место лучше, правда, лучше, чем там, в логу, это ты молодец, это ты правильно указал, там чего – комары одни, а тут – ветер, простор, Итиль. И для туристов, туристам же что ещё надо…
За холмом реки не было видно. Небо висело тяжёлое, тревожное, и легко было представить, что да, лежит она там, внизу, под яром, беспокойная, тёмная – такая же, как небо.
– Я место не указывал, – сказал Рома. Голос у него был глухой, как будто молчал год. – Это он сам. Я только сказал, что
– И правильно! Конечно, вот и правильно! Зачем там-то? Это я не сообразил сразу. А тут – простор, а воздух-то какой, чуешь? Воздух! Для музея, для базы…
Он с шумом вдохнул, выпятив вперёд грудь, будто старался втянуть в себя весь этот простор, и вдруг обернулся к Роме, понизил голос и заговорил елейно, как раньше не умел:
– Ромочка, а что, правда, ну, что ты это… встретился с ведяной? И что у тебя всё от этого? Ну, от неё то есть. Правда?
Рома похолодел.
Он почувствовал, как всё в нём ухнуло. Обернулся и молча смотрел на дядю Сашу. Тот испугался и засуетился ещё больше:
– Ну, все говорят, я не знаю, но люди, все… Ленка, мол, что ты сам, когда болел, всё звал её, звал, мол, какую-то Яну, а потом поняла, что не Яну, а ведь яну. Да? Правда? Ромик, ты не подумай, я ничего, я так, просто… ну, мне-то сказать можешь? Я же это… ну, не совсем чужой, да? И эта… для центра… как было бы для центра… это же – живая мифология, это прямо – ух!
Рома молчал. Говорить ничего не имело смысла.
Предал. Сам. Сердце сжималось от обречённости. И нойда… Сломанная нойда. Не позвать больше. Уже не позвать.
Он закрыл глаза и почувствовал, как тело само оборачивается от реки – к лесу.
– Нет, я понимаю, конечно, байки. Мало ли что люди, да. Но как было бы красиво, а, Ромик, ты только подумай, как бы это – для рекламы, для центра. Это же прямо – исконное, настоящее. Наше. Живой фольк… Ром, ты куда? – крикнул вдруг дядя Саша. Не отвечая, Рома шёл к лесу. – Ромка, ты чего?! Воспаление лёгких получить хочешь? Не лето! Чёрт, да куда ты?!
Рома не слушал или не слышал. Он шёл на прямых ногах, как манекен, как будто его кто-то втягивал вперёд, в лес. «Уйдёт же!» – испугался дядя Саша. Дёрнулся было следом, но вспомнил, что не запер машину. Одним прыжком вернулся, ключи выпадали из рук, пока пытался попасть на кнопку брелка. Нажал – мигнуло и пикнуло. Развернулся и рванул по расползающейся под ногами, разъезженной земле. Рому ещё было видно, он шёл через поле, будто кто-то его звал. Но догнать его оказалось непросто: изрытая, взлохмаченная земля стала вдруг непроходимой. Дядя Саша сопел, перелезал через колеи и рытвины, увязал в свежей грязи. Дальше будет проще, дядя Саша видел, что дальше – уже просыпающееся, зеленеющее поле, по которому, лёгкий и гибкий, быстро уходил Рома, вот уже терялся между деревьев прибрежного леска… Однако, глядя ему в спину, дядя Саша понимал, что выбьется из сил, но догнать не сможет.
Ладно, махнул он рукой и остановился. Вытер пот со лба. Перевёл дух. Пусть, раз ему так хочется. Никуда не денется. Вернётся.
Вернётся.
Ромы уже не было видно.
Только не рассказывай. Никому, никогда. Исчезнет. Не станет…
И для него исчезло. Не стало. Теперь он это знал.
Зато всё стало лесом. Всё вокруг им стало.
В лесу было хорошо. Давно прошло чувство холода, которое преследовало сначало. Исчезло и чувство голода. Порой ещё он испытывал жажду, и тогда припадал к лужам и прозрачным весенним болотцам, где вода стояла тёмная, с запахом прелого листа, сладкая, и не было ему вкуснее и слаще этой воды.
Он бы остался здесь, но одна мысль, ещё живая, ещё пульсирующая, заставляла подниматься и гнала через лес – он искал поляну. Брёл и брёл, касаясь деревьев, перелезая через стволы, застревая в кустах, а лес вокруг зеленел, лес оживал, и он чуял эту пьяную жизнь, эту ярую жизнь, шёл и улыбался ей – деревьям, поющим птицам, всякому кусту и пню.
Иногда вдруг садился на землю и замирал. Сидел, дышал и слушал, и тогда мысль отступала. Потом поднимался и шёл снова, до тех пор, пока не ложился где-нибудь и не засыпал. Он спал, когда хотел, а не когда темнело – идти мог и в темноте, время давно потеряло для него смысл, а лес – направление. Он просто шёл, не запоминая и не замечая дороги, просто жил здесь, в этом весеннем лесу.
