— Память всем им размой, раствори, с собой унеси безвозвратно. Пусть исчезнут недруги эти, что есть ныне, забудут и себя и свои деяния, а возродятся чистыми, как младенцы, как землица, тобой дочиста омытая и готовая взрастить нечто новое! Повинуйся, сотвори, что велю, и отпусти!
Не желаю я жить с грузом вины за ваше убийство, ясно? Не буду убивать только потому, что запросто это могу! И надеюсь, что новое из вас выйдет получше прежнего.
Я отвернулась от рухнувших на мокрый асфальт кашляющих и панически брыкающихся людей и бросилась к Даниле со склонившимся над ним и судорожно шарящим по карманам его жилета Василем.
— Все-все! — просипел Данила, едва выхлебав стабилизирующее состояние зелье, поднесенное к его рту Василем. — Давай в темпе собери у этих доки, оружие, телефоны, жетоны, короче все, что поможет личность быстро установить, и валим отсюда, пока кто-то проезжий весь наш натюрморт не увидел.
Выглядел ведьмак при этом ужасно: три стрелы так и торчали из его правой руки, на левой сквозь прожженную ткань просвечивает обвивающая предплечье рана глубиной едва ли не до кости, но страшнее всего было смотреть на его лицо — потемневшее до землистого цвета, с ввалившимися щеками и глазами и кровавыми потеками на подбородке. Мой импульс помочь, обнять был мгновенным, мощным и безусловным, чем-то сродни инстинкту, наверное, поэтому так и не отпущенная мною на уровне сознательного приказа вода среагировала. Сдержанно бурливший уже у обочины поток на этот раз мягко, хоть и очень стремительно, скользнул к нам и подхватил Лукина, образовывая нечто вроде глубокой колыбели или чаши из сомкнутых ладоней.
— Люська, блин! — попытался тот взбрыкнуть и вырваться, но куда ему против стихии. — Время уходит! По дороге латать меня будем!
Но я все же не послушалась сразу, зачерпнула воды из окружавших его струй и стала лить на его раны и лицо, нашептывая мольбы-приказы вернуть здоровье, смыть все следы вредоносного колдовства и залечить все повреждения, нанесенные заклятьем за нарушение магических клятв. А в том, что это были они, уже не сомневалась, опыт есть ведь и личный, и из книг и уроков ведьмака. Как и понимание, что внешние травмы — ерунда по сравнению с тем, что подобная магия сделала с ним изнутри.
— Пей давай! — велела, окропляя водой со влитой мною целительной силой его сжатые до белизны губы, и он таки подчинился, однако тут же опять задергался.
— Все-все, хорош, василек, спасибо! Серьезно, мы вот-вот спалимся!
— Я закончил! — крикнул Василь, завязывая все отнятое у наших обезвреженных противников имущество в узелок из своей рубахи. — Можем ехать.
— Под ноги это все кинь, — велел ему заметно порозовевший и подвижный Лукин. — По пути в речку какую-нибудь выбросим. Давай, Люсь, выключай спец-эффекты!
Легко сказать! Отпустить его из целительного омывающего захвата получилось запросто, но вот взять и разорвать контакт с призванной мощью, настолько дико искушающе покорной моей силе и воле, настолько невообразимо всемогущей…
— Люська, блин! — каркнул Данила строго, стоявший уже на ногах. На асфальте остались валяться три серебряные короткие стрелы с жуткими широкими наконечниками-гарпунами, которые он с явным удовольствие пнул, отправляя в траву на обочине. — Кто главный?!
Вопросительный окрик возлюбленного отрезвил, и я все же разорвала контакт, хотя для этого пришлось даже помогать себе бесполезными, но решительными взмахами руками, и в какой-то момент появилось тошнотворное ощущение, что тяну из себя жилы. А вслед за этим накрыло та-а-акой тяжеленной усталостью, прямо-таки изнеможением, что я едва-едва, шаркая на полусогнутых и сгорбившись, доплелась до светлого внедорожника и взобралась на заднее сиденье. Салон весь в коже мягко-сливочного цвета и наполнен изысканным ароматом из разряда “очень дорого”, тачка-то похоже Василины. Лукин передвигался немногим активнее меня и уселся рядом с глухим стоном. Оборотень только собрался запрыгнуть на водительское место, как я вспомнила.
— Лошади! — и прежде чем мужчины мне возразили, попросила: — Василь, пожалуйста, передай мою просьбу лешему — пусть он велит слугам своим отогнать их осторожно до окраины ближайшего поселка. Там хоть кто-то о животинках позаботится. Обещаю ему добром отплатить позже.
Василь не стал возражать, молнией метнулся к лесу и оттуда вскоре донесся его громкий раскатистый голос.
— Как ты? — спросила я тем временем у Данилы, внимательно всмотревшись в его бледное, но уже не смертельно, лицо, для чего, между прочим, потребовалось немало усилий — меня натуральным образом вырубало, едва язык ворочался.
— Я — самонадеянный придурок, и так мне и надо, — вяло огрызнулся Данила, обхватил мое лицо ладонями и поцеловал. В лоб, в охотно прикрытые веки, в губы. Кратко, скуповато, не даря ласку, а скорее уж убеждаясь, что все еще может это сделать.
— Нет-нет, не сработает, Лукин, — пробормотала я, борясь с неумолимо наваливающейся слабостью. — Ты на этот раз не отделаешься просто констатацией очевидного. Мы будем говорить об этом, но не сейчас.
