Он оседал на место так медленно, точно за вспышкой на него нашла безмерная усталость. Да и было от чего. Машинально он коснулся беспалой руки, словно вспоминая, как отдал мизинец, чтобы подземный дух поведал ему будущее. И было тогда Маланичу предсказано, что погубит его именно та ученица волхвов, которую они взялись обучить колдовскому умению, которая служить им и подчиняться должна была, а на деле… На деле она выскользнула из-под их власти как угорь, стала жить сама по себе, и сколько бы Маланич ни пытался перехитрить судьбу да разделаться с ней, она всякий раз ускользала, пока однажды не уехала, покинула древлянские края, став женой ни много ни мало как самого посадника Свенельда. Тогда Маланич даже немного успокоился, решив, что без древлянской земли Малфрида и силы особой иметь не будет, к тому же Малкиня заверил его, что вернул ведьме ее былую сущность, сделав девкой Малфуткой, какая и заклятий никаких упомнить не сможет. Правда, признался, что порой Малфутка будет кое-что вспоминать, но восстановить все, чему ее волхвы обучили, у нее вряд ли получится. Разве что ее вернет к прошлому некто столь могущественный, кого и у людей встретить трудно. А уж боги и духи простой смертной помогать не станут. Незачем им наделять такими знаниями сильную от рождения ведьму, ибо Малфриду волхвы учили именно убивать, причем ее сила может так возрасти, что и для богов начнет представлять опасность.
Взяв себя в руки, Маланич стал расспрашивать Мокея. Как тот заподозрил, что Малфрида тут? Да и она ли это? Может, схожая какая? Хотя… Маланич понимал, что в качестве столь знатной особы, как боярыня Свенельда, Малфутка вполне могла оказаться в свите княгини. Да и Мокей стоял на своем: Малфрида это, и все.
Маланич задумался. Он знал, что некогда Мокей любил чародейку без памяти, он и ныне меняется в лице, если кто-то вспоминает при нем о ведьме. Но это уже не любовь, скорее ненависть, какая порой возрастает из сильного чувства. А ведь именно Мокей вдовий сын когда-то указал Маланичу, где скрывается в лесах Малфрида. В тот раз Маланичу почти удалось погубить ведьму проклятую… Почти. Ибо он сам тогда был под заклятием послушания, по желанию любого мог обратиться змеем-гадюкой лесной. Ну а Малфрида так и сказала: гад ты ползучий, Маланич. И он послушался, обернулся змеей и уполз. Ну да тому же Мокею волхвы подсказали, как лишить Малфриду колдовских сил. И парень уж расстарался, так расстарался, что едва не замучили ее. А потом откуда ни возьмись Свенельд, взял да увез Малфриду… правда, еще до того Малкиня вернул ведьму к образу просто древлянки Малфутки[93]. И как вызнал Маланич, именно Малфуткой и кличут все древлянку в Киеве.
– Как ты прознал, что это она? – спросил Маланич уже спокойно, даже пожалел в душе, что позволил выказать волнение при слуге.
Мокей поведал все складно, даром, что сам из лесов, речи умел вести, как иной волхв ученый. Некогда Мокея и впрямь волхвы обучали, но да не сладилось, не было в Мокее дара колдовского, а вот смекалка была.
Он сам не мог понять, как узнал Малфриду в закутанной в темно-багряные одежды спутнице княгини. Может, сперва даже и не узнал, а все равно сердце как будто бухнуло в груди, упреждая о чем-то. А тут еще волхв Малкиня увел эту странную женщину в чащу. Мокей же тайно за ними проследил. Он ведь с наговоренным амулетом был, мог беспрепятственно в лес входить. Вот и пошел следом.
Далее он поведал, как схоронился в чаще, как изгнанный Малкиней лесовик едва не налетел на него, когда убегал, но Мокей остался тихо сидеть, стараясь расслышать, о чем они говорят. Они вон все о светлых и темных богах рассуждали, да о том, что Малфрида дитя носит.
– Так ведьма беременна? – переспросил Маланич так, как будто молодая здоровая баба и понести-то не могла. И вдруг засмеялся. – Вот это славно! Тогда сил у нее нет, тогда никто, даже русские витязи, даже сам их Свенельд хваленый не помешает мне разделаться с этой гадиной. Ибо сил у нее нет и быть не может.
– Не может, – согласно кивнул Мокей, оправил оберег Чернобога у пояса, стараясь не смотреть на торжествующего волхва. – Я сам понимаю, что не может. Но силы-то у нее как раз есть.
И он рассказал, что случилось, когда расшалившиеся духи выгнали на беседовавших волхва и чародейку медведя. Вот тут-то Малфрида его каким-то особым чародейством отбросила, да еще и нелюдей распугала. А как?.. Мокей не мог пояснить. Сам тогда поспешил прочь, опасаясь, что и его обнаружат. Его и по сей день пугало и отвращало все чародейское, а там, в чаще, было чего испугаться: шутка ли, баба беременная живого медведя отбросила, словно играючи. А ее силу Мокей по себе помнил, не забылось еще.
– Не могла она колдовать, – ровно в забытьи повторял Маланич. – Не могла! Ни одна чародейка не в силах такое совершить, если жизнь под сердцем носит. Но она точно в тягости?
– Сама о том Малкине сказывала, – стоял на своем Мокей. – Так что теперь у Ольги своя чародейка есть, поэтому княгиня и не опасается наших чащ.
