– Сними! – велела, вцепившись в его серую футболку. А то я помню, что случилось с его одеждой моими стараниями в наш прошлый раз в постели.
Вместо того чтобы послушаться, Данила сначала выпрямился и заставил подняться меня. Зацеловывая шею, отчего моя голова закружилась и бессильно откинулась, он ловко расправился с застежкой лифчика и лишил меня всей одежды сверху разом. И только потом сдернул свою, позволив мне упасть обратно. Уперся жгуче-темным взглядом в грудь, принявшись легко-легко водить пальцами от ключиц к соскам и обратно. Едва ощутимое скольжение, а меня вдруг жаром заливать стремительно стало и по позвоночнику будто электричество потекло, заставляя выгибаться навстречу этому его сжигающему взгляду и касаниям.
Он смотрит так…
Я хочу этот его взгляд, хочу купаться в нем, подставляясь бесстыдно…
– Люська-Люська… – сипло пробормотал Лукин. – Это же трындец просто, как меня от тебя расшатывает…
– Еще! – напомнила я ему о моей нужде, потянувшись к его губам.
Он встретил меня на полпути, роняя обратно, втирая своим весом в постель безжалостно, вклиниваясь бедрами между моих ног и целуя уже по-другому – дав волю наконец нашей общей почти вызревшей жажде. Я впустила его сразу, позволяя выпивать меня большими жадными глотками, пусть пока только в поцелуе, но уже точно зная – позволю все. Упивалась в ответ каждым требовательным скольжением и толчком его языка, каждым рваным стоном, тем, как Данила становится все напористей, тем, что времени обоим на краткие захваты воздуха дает все меньше, тем, как моя голова окончательно пустеет и остается только он, тяжесть его сильного тела, что не пребывает в неподвижности ни мгновения, накатываясь на меня ритмично, будто мы уже были соединены. Тем, насколько отчетливо и сладостно правильно ощущается жесткое давление его мужской плоти на мой лобок, тем, как он трется своей грудью в жестковатой поросли волос о мою, дразня этим и так предельно чувствительные соски, и терлась сама, подавалась бедрами навстречу, скользила ладонями по его затылку, плечам, широкой спине, ловя сокращения мощных мышц, работающих на мое наслаждение под его гладкой кожей. Натыкалась местами явно на шрамы и целовала еще более алчно, мечтая добраться губами позже и до этих отметин, изучить их рисунок, сохранить в памяти.
Ведьмак зацеловал меня до одурения, длил эту ласку так, будто у нас было все время мира и ничего сверх этого и не нужно. Мне, уже звенящей изнутри от запредельного напряжения, почудилось, что действительно будет достаточно и этого. Вот еще чуть – и я взлечу или уже умру, изнемогая от бесконечного предвкушения. Но буду и этим счастлива, потому что в мире больше не осталось ничего, имеющего значения, ничего вообще, кроме мужчины, ласкающего меня так бесстыдно и целомудренно одновременно. А раз ничего не осталось, то пусть это остается навсегда.
Как и когда мы лишились остатков одежды, я не заметила и не вспомнила бы ни за что. Просто в какой-то момент поцелуй прервался слишком надолго, и я, обделенная, подняла-таки жутко тяжелые веки, натыкаясь на пристальный взгляд ведьмака. Побледневшее, словно осунувшееся от напряжения лицо и буквально пылающие темнейшим голодом глаза, направленные на то, что должно стать пищей для его утоления – на меня. Взгляд-вторжение и в тот же миг проникновение внизу. Долгое, медленное, но безапелляционное, без возможности вырваться и от визуального удержания, без остановки до тех пор, пока я не задохнулась от предельной наполненности, а наш контакт стал полным.
Ничего сверх этого не принять мне, ничего сверх не хотел бы взять он, потому что и для него это предел. Знание-вспышка, откровение-ожог за мгновение до того, как Данила прикрыл глаза и стал двигаться. Только вначале милосердно щадя и давая мне привыкнуть, утонуть опять в сладости, из которой вырвало нашим слишком значимым соединением. Но стоило только впервые прогнуться, ловя его ритм и открываясь сильнее, и он тут же сорвался. Спеленал меня руками, заключая под собой, как в клетку, и замолотил бедрами, часто, тяжело, отступая почти до опустошения и врезаясь обратно с разрушительной мощью, подняв меня до края, показалось, за считанные секунды. Подняв и непостижимым образом удерживая на этой грани снова бесконечно, бесчеловечно долго. Я не чувствовала ничего, кроме этого льющегося и льющегося в меня и через меня жестокого электричества, заставляющего биться и кричать. И даже когда этот поток иссяк, опустошая меня абсолютно, его отзвуки били по мне снова и снова, порождаемые все новыми толчками моего еще не насытившегося восхитительно жестокого любовника. А потом накрыло еще одной волной, иной, но тоже острой, интенсивно горячей, когда он переживал свой оргазм, мощно содрогаясь и хрипло выдыхая нечто неразборчивое, но так напоминающее мое имя.
– Почему ты не отказался? – пробормотала я, не открывая глаз и точно зная – он поймет, о чем я спрашиваю. У него был ведь шанс остановиться во время обряда и не ввязываться в ситуацию, что грозит теперь в первую очередь ему черт знает какой опасностью. – Зачем все это?
