Это был неожиданный вопрос. Франческа была убеждена, что Ева назовет ее сумасшедшей, скажет, что она выдумала бог весть что. Франческа рассчитывала увидеть как минимум удивление, озадаченность, пусть даже и притворную. Но к такому вопросу она была не готова. Может быть, потому что она все еще сомневалась в собственных мыслях и словах. А этот вопрос… Ева как будто согласилась со всем, в чем обвинила ее Франческа! И именно в этот момент Франческа по-настоящему ощутила страх, потому что впервые осознала – она представления не имеет, кто перед ней.
– Чего ты хочешь? – повторила свой вопрос Ева.
– Я… я… – Франческа лихорадочно втянула в себя воздух и решилась: – Это еще не все.
– Ты хочешь сказать мне что-то еще? – уголки губ Евы натянулись в едва заметной, но ощутимо опасной улыбке.
Франческа поморщилась – она снова почувствовала боль в голове. Она попыталась совладать с этой болью, пока та еще была несильной. Но боль стремительно нарастала. Франческа набралась смелости и сквозь эту боль заставила себя заговорить:
– Да. Хочу. – Ее голос сипло дрогнул. Она прокашлялась. – Вчера я не только вспомнила, что произошло со мной в день Гран-при Италии. Я кое-что увидела.
Лицо Евы на мгновение изменилось. Франческе показалось, в нем мелькнуло удивление. Она поспешила продолжить:
– Я почувствовала, как от меня будто что-то отделилось, как будто меня что-то сковывало и вдруг отпустило. Оторвалось. Мне стало так легко, так хорошо, что я даже закрыла глаза от облегчения. И когда я их закрыла, я увидела… – Она посмотрела на Еву, и Ева в этот момент заметила в глазах Франчески не страх – злость. Франческа снова заговорила, но и в голосе ее Ева услышала то самое, что мелькнуло в ее взгляде. – Я увидела чужую комнату. Спальню. – Голос Франчески задрожал, словно от рвущихся наружу слез. – Я увидела Фабио. Он был с тобой. Он… он был с тобой прошлой ночью.
И она не выдержала: закрыла лицо руками, и Ева услышала приглушенные рыдания.
Ева не прониклась жалостью. Она размышляла.
Франческа увидела ее спальню, здесь, на втором этаже. Оказывается, она, Ева, совершила куда более серьезную оплошность, чем решила в первый момент. Нити оторвались и привели сознание Франчески, которое долгое время неразрывно было связано с волей Евы, к ней – к Еве. Слабое, больное, лишенное собственной воли, сознание Франчески так привыкло быть под контролем чужой воли, что потянулось за этой волей и… И это было очень неприятно.
Франческа продолжала рыдать в ладони, но Ева негромко кашлянула, привлекая ее внимание. Рыдания прекратились. Гостья встретилась взглядом с хозяйкой дома.
– Я спрашиваю еще раз, Франческа: зачем ты пришла ко мне, чего ты хочешь?
Франческа вытерла лицо руками и почти с мольбой посмотрела на стоящую перед ней женщину или… кем бы она ни была.
– Оставь нас в покое, – попросила она шепотом.
Ева чуть прикрыла веки и медленно, но очень убедительно покачала головой из стороны в сторону.
– Нет.
– Да что тебе нужно?! – вдруг потеряв над собой последний контроль, истерично воскликнула Франческа, и тут же она чуть ли не подавилась своей истерикой, когда увидела, что произошло с глазами Евы. Они превратились в узкие щели – черные, страшные щели. Франческа поняла, что не может дышать, не может даже моргнуть – ее всю парализовало от страха.
– Мне нужен твой муж, Франческа, – сказала Ева почти змеиным шепотом и добавила: – Мне нужен мой Фабио.
Франческа какое-то время молчала и таращилась на черные, прищуренные глаза. Она стояла так довольно долго, как будто пыталась понять смысл сказанного. И когда он наконец дошел до нее, она вдруг издала странный болезненный стон и… И рассмеялась.
Ева понимала, что это смех сквозь страх, сквозь панику – это была истерика ослабленного чужой волей разума. Поэтому она просто ждала, когда это пройдет. И смех прошел. Он прошел, но Франческа теперь смотрела почти без страха. В ее взгляде появилось превосходство.
– Я его не отдам, – с неожиданной храбростью сказала Франческа.
Ева ухмыльнулась.
– А с чего ты решила, что я его прошу у тебя? – спросила она голосом еще более властным и холодным, чем прежде. – Мне не нужно разрешение. Я возьму сама.
Лицо Франчески помрачнело, резкий приступ храбрости и уверенности прошел точно так же мгновенно, как и появился.
– Не возьмешь, – нерешительно прошептала она.
– Возьму, – твердо, но с хищной улыбкой на губах, подтвердила Ева.
– Он не пойдет.
– Он уже пришел.
Франческа снова почувствовала, как к горлу подкатывает комок: ей хотелось зареветь в голос, умолять, разжалобить. Она чувствовала себя такой слабой. Ее разум был слабым. Но она понимала, что эта женщина, стоящая перед ней – не галлюцинация, не сон. Франческа всем своим нутром чувствовала, что эта женщина, если она вообще человек, возьмет то, что ей нужно. Просто возьмет и все. Это было понятно даже ослабленному, больному сознанию Франчески.
Но она не зарыдала. У нее еще были силы.
– Зачем он тебе? – спросила она. – Зачем тебе это? Ты лишила рассудка меня. Лишила рассудка его…
Франческа замолчала, потому что в этот момент засмеялась Ева.
