(Он вообще много говорил в тот раз, о себе, о мире, о временах, что становятся всё хуже и всё неузнаваемей, мысль его перепрыгивала с предмета на предмет, и так этот разговор и всплывал в памяти Стрыя — кусками и под случай. Но потом Троян сказал нечто, запомнившееся намертво, поскольку позже Стрый раз за разом натыкался на косвенные подтверждения.)
Помнишь, говорил Троян, историю об Иблисе? Ту самую, в которой этот чертяка отказывается поклоняться сотворённому из глины человеку? Порой мне думается, что мы теперь становимся сродни той истории — со всеми нашими сим-мирами. Осталось только понять, какая сторона — Иблис... Тут ведь даже больше: мы теперь — симбионты, создаём симуляции, чтобы те создавали нас, чтобы мы продолжали творить новые миры — и так до бесконечности... Вся эта ковка полисабов, все эти пляски вокруг «психологии текучего субъекта»... И здесь вот что: как бы вскоре не появиться и совершенно внутренним артефактам — а уж их-то создавать будут отнюдь не люди. И тот, кто сумеет этим воспользоваться, — тот сможет всё. Разрушать и создавать, быть ловцом человеков и поворачивать время вспять. Лепить историю с нуля, заново. И не только в симах. Не только.
Стрый осторожно спросил, где же такое чудо, по расчётам Трояна, должно обнаружиться. Старик безмятежно ответствовал, что не имеет ни малейшего понятия. «Зато я знаю другое: кто мне такой артефакт добудет». — «И кто же?» — решил подыграть ему Стрый, понимая уже, к чему всё выворачивается.
И вот тогда Троян поглядел на него блёклыми своими глазками и проговорил негромко: «Ты».
Как гвоздь забил.
Потом разговоры возобновились — медленно, словно расходящаяся по киселю волна. Вот она достигла последнего стола (грубого, из кривых чёрных досок), вот отразилась от стены, пошла назад — всё громче, отчетливей.
— Кажется, они говорят обо мне, — произнёс Ангус эп Эрдилл с нарочитой скукой в голосе.
— Или обо всех нас, — кивнул Арцышев. — Поскольку в здешних краях, полагаю, принято не любить не только эльфов, но и тех, кто с ними водится.
— Всё же люди умеют показать себя теми ещё дикарями, — Ангус эп Эрдилл поддёрнул манжеты.
Как и вы, эльфы, себя — теми ещё снобами и засранцами, подумалось Слону во внезапном раздражении, и Арцышев со Стрыем глянули на него почти осуждающе. Ангус эп Эрдилл если что и почуял, то виду не подал.
Что удивительно, внутренняя пластика группы после первого переброса никуда не делась: Стрый всё так же чувствовал (зрил? предощущал? найти слово было невероятно трудно, но главным оставалось не слово — суть) каждого из остальных, только и того, что место «володьки» теперь плотно занял «ангус-маг-красной-ветви»: с характерными чувствами и не менее характерными взглядами на жизнь. Например, ему активно не нравился Слон, и Стрый никак не мог понять, чем именно.
Слон на всякий случай держался от Володьки подальше.
Слон вообще сперва, как они провалились в сим, впал в прострацию: будто где-то внутри него маленький мальчик закрыл ладошками уши, зажмурился и спрятался под одеяло. Бормоча при том заклятие от темноты и стриг — куда ж без такого. Дело усложнялось тем, что Троян не уточнял заранее, во что перебросится Слон, но, зная старика, можно было ожидать чего угодно — в рамках и за рамками сеттинга.
Постоялый двор Густава Эббларда стоял чуть в стороне от идущего на Махакам тракта, но кто нужно — о нём слыхал, и недостатка в постояльцах у Эббларда Три Пятки не было даже под самыми скверными политическими ветрами.
(География сим-мира, сперва смутная и едва угадываемая, делалась всё отчётливей, насыщалась красками и смыслами; только вместо знания об актуальном политическом моменте зияла неприятная пустота, и пустоту эту надлежало заполнить как можно скорее; а постоялый двор для такого — место ничуть не хуже любого другого.)
Двое зажиточных селян покосились на их четвёрку, усевшуюся на свободные места за длинным столом, приставленным торцом к прокопчённой стене, потом встали и отошли вперевалку, унося по кружке пива и глубокую плошку остро пахнущего рыбного хлёбова.
Из-за дерюги, занавешивавшей проём в кухню, выскочил сам Густав Три Пятки, принеся кисло-острый запах мясной подливы — такой густой, что заломило скулы, рот наполнился слюной, а Слон рыкнул в лучших традициях гуляющей ганзы:
— Тащи-ка, хозяин, чего пожрать — да поживее. Пива, капусты тащи, гуляш, что там ещё у тебя есть?
— Свинину на шпикачках с тмином, — добавил Ангус, упёршись в доски запястьями и держа ладони на весу. На хозяина он, сволочь высокомерная, даже не взглянул.
Как бы нам в пиво не наплевали, подумалось Стрыю с лёгким беспокойством.
(Это тоже был симптом погружения: знакомые вещи здесь, в симе, вещи повседневные и привычные делались предельно отчётливы, становились важными и правдивыми, в их нереальности не убеждали ни знание, ни многолетний опыт; они просто существовали — и ничего с этим было не поделать.)
Разговоры меж тем докатывались, сливаясь в ровный гул, расчерченный, как молниями, стаккато повышенных тонов:
— ...та брешешь!
