А что остается мне? Захватанные чужими руками умывальные кувшины, тазы со скользким дном, все эти… эти сырые простыни, если они есть вообще… комковатые матрасы… клопы. А панталоны? Панталоны, которые еще не успели просохнуть, а ты все равно надеваешь их, потому что петь в чужом доме надо в чистом, как перед смертью или перед врачом… а когда низ живота ноет, потому что пришли твои дни, а ты трясешься в дилижансе и даже не можешь крикнуть вознице, чтобы он остановился, что у тебя живот крутит, что тебе надо, а в такие дни живот почти всегда крутит, Лютик, а ты терпишь, потому что в экипаже сидят чужие мужчины, и возница чужой мужчина, и тебе стыдно. Хватит с меня. А он меня любит. Любит и жалеет.
— И понимает?
— Поймет. Мы привыкнем друг к другу. Притремся.
— А ты его любишь?
Эсси прикусила губу так, что та стала белой, и расширенными глазами уставилась в пространство. Потом тихо сказала:
— Не говори мне больше о любви, Лютик.
Она была бы плохая поэтесса, если бы не обладала романтичной натурой, думал Лютик, вдавливая в песок каблуками крохотные, розовые продолговатые и заостренные, точно женские пальчики, ракушки, но ведь нельзя же так, в самом деле. Он тихонько вздохнул и до самого порта они шли в молчании.
Порт еще не оправился — не столько от долгих зимних штормов, сколько от военной блокады: склады чернели вдалеке, мрачные и облупленные («сундуки мертвецов» — подумал Лютик), причалы густо обросли зеленью и горстями морских блюдечек, зеленые бороды водорослей, непотревоженные тяжелыми боками швартующихся судов, полоскались в воде у свай.
Скоро сюда хлынут нильфгаардские товары, думал Лютик, и нильгаардские флаги заполощутся в сером воздухе. То, что надолго остановило бурную и пряную жизнь порта, скоро вдохнет сюда живую энергию. Войны, продолжал размышлять Лютик, какие бы побуждения не приписывали историки тем, кто их затевает, на деле вызревают и разряжаются независимо от людской воли, они нечто вроде грозы или землетрясения, или лесного пожара, страшного, разрушительного… но после пожара природа цветет с особенно яростным буйством.
На причале стояла группка людей, темная на фоне серого клубящегося неба. Ветер, дующий с залива заставлял их придерживать шляпы, отчего казалось, что стоявшие поднимают руки в торжественном приветствии.
— Который из них твой?
Эсси, прищурившись, указала подбородком на невысокого человека, который, придерживая, как и остальные, ожившую шляпу, отдавал распоряжения другому — пошире и покрепче. Оба были в плащах-крылатках, по новой нильфгаардской моде — в побежденной стране завоеватели всегда в моде, потому что они сильнее, а значит, лучше. А суровые нильфгаардцы, презиравшие нас за изнеженность, наверняка уже копируют наши кружева и завитушки… так и происходит культурный обмен, цинично размышлял Лютик, глядя, как вытягивают шеи в ожидании корабля начальник порта, глава самого солидного в городе страхового дома и несколько солидных торговцев: всех он знал лично, поскольку мэтру не пристало разбирать, где петь свои баллады — в дешевой таверне или в королевской зале. Или на вечеринке цеха суконщиков, например… Но это же надо ухитриться — подцепить жениха, играя на свадьбе жениховой дочери!
— Ну давай, — сказал Лютик, — давай! Беги к своему милому!
Эсси на миг заколебалась, потом взяла его под руку, другой рукой грациозно подбирая юбку. При этом она незаметно но энергично несколько раз встряхнула ее, чтобы с подола осыпался налипший песок.
— За кого ты меня принимаешь, Лютик? Я никогда не стыдилась своих друзей.
Частица «не» в данном случае ничего не меняет, подумал Лютик, это просто такая частица. Человек не говорит о том, о чем не думает. Когда женщина говорит «я не плачу» — она смаргивает слезы. Когда женщина говорит «я ей не завидую» — она завидует. Когда мужчина говорит «я не хочу славы и власти» — значит, он изо всех сил рвется к власти и славе. Когда человек говорит «я не боюсь», он боится.
Я не раз использовал это в своих балладах.
Когда человек говорит: «я не люблю»… он… ну, на самом деле не любит.
— Мэтр Лютик! — немолодой человек в добротном темном суконном плаще вежливо поклонился. Пытающуюся улететь шляпу он, впрочем, придерживал на голове одной рукой — здешние цеховые мастера снимали шляпу только перед королями — когда тут еще были короли. — Я польщен знакомством. Эсси так много о вас рассказывала.
— Аналогично, сударь, — соврал Лютик.
— Надеюсь, вы украсите своим искусством нашу свадьбу.
Лютику понравилось, как он это сказал — никакого пренебрежения, никакого «спеть гостям». Один цеховой мастер всегда уважает другого, даже если мастерство у них разное.
— С радостью, сударь. Я даже не возьму… возьму с вас гораздо меньше обычного.
Мастер Хольм чуть заметно улыбнулся краешком узких губ.
— Этот вопрос мы обсудим после. Где вы остановились, мэтр?
— В «Синем Петухе».
Эсси оставила, наконец, локоть Лютика и переместилась к жениху, однако под руку того не взяла, просто стала рядом. Ветер, рвавшийся с моря, развевал юбку.
