— Постели — это было бы здорово. Хорошо! — он поднял на неё взгляд. — Хорошо, я оставлю Хомяка с тобой. Но сперва мы с ним немного прогуляемся — верно, Хомяк?
— Нет, — твёрдо ответила Мойра. — Мальчики, помойте-ка пока руки. После еды обязательно нужно мыть руки.
Петер стоял и ждал с каменным лицом. Они вышли, почти выбежали.
— А теперь, — сказала Мойра, — будь добр, запомни одну простую вещь. В отличие от них, меня ты сюда принёс не по моей воле. И я уже говорила: если вам нужна мама, вам всем придётся меня слушаться. По-другому не будет, Петер. И ты пальцем не тронешь Хомяка. Никогда.
— Ты просто не понимаешь...
— Значит, объясни. Вспомни уже, что ты человек, Петер, что тебе дан язык, и ты...
Всё лицо его пришло в движение, как будто мышцы под кожей ожили и каждая двигалась по собственной ноле, — лицо дрожало, дёргались уголки губ, раздувались ноздри, заострились скулы...
И на один-единственный миг Мойра увидела во взгляде Петера другого человека. А может быть, подумала она, и не человека, может быть, кого-то сродни
Хотя в каком-то смысле — именно им он и был, этот бледнокожий хвастун с отчаянным взглядом.
— Я не могу. — Он не говорил, просто шевелил губами, и Мойра не знала, как и почему удавалось ей разобрать эти слова. — Просто не могу. Сколько ни пытаюсь, сколько ни... — Он сглотнул. — Мне нужно это сделать. Будет только хуже. Намного хуже.
Симптомы были ей знакомы. Ещё бы: такое проходят на первом курсе, в первую же неделю новичков всегда предупреждают о заморской травке. Многие всё равно не слушались, думали, пугают, думали, ерунда, и они-то смогут остановиться. Покупали в порту, иногда и Мойре предлагали попробовать. Пятеро с её потока в первый же год скончались: их просто не успели вытащить.
Но Петер не курил травку, она была уверена.
И всё-таки у него начиналась ломка.
— Послушай, — сказала Мойра, — послушай, я знак», что ты сейчас чувствуешь. Правда, знаю. И я знаю, что дальше будет хуже. Но если ты хочешь от этого избавиться, тебе нужно остановиться. Я... я помогу, Петер. Мы все тебе поможем. Ты пройдёшь через всё это и навсегда освободишься.
Он смотрел на неё сперва с надеждой, затем — с горечью и тоской, от которой сердце её разбилось на куски, на чёртовы мельчайшие осколки.
— Освобожусь, — сказал он пустым голосом. — Конечно. Освобожусь. Вот прямо сейчас и начну.
— Петер!
Он аккуратно обошёл её и двинулся к продолговатому свёртку. Поднял; что-то снова звякнуло внутри.
— Петер!
Уже в коридоре он обернулся и сказал всё тем же бесцветным голосом:
— Не бойся, я не трону Марка. Ты права: мне нужно остановиться. Нужно покончить с этим, раз и навсегда.
— Петер!..
Но он уже ушёл.
Тогда она позволила себе сесть. И позволила себе поплакать — немного, совсем чуть-чуть.
К стыду своему, Райнар Эртфилдский, Райнар Насмешник, Райнар Осквернитель храма, — заснул. И ведь устроился он на капитанском мостике как раз для того, чтобы бдеть, следить, надзирать и контролировать. Велел, чтоб втащили туда кресло из Китобоевой каюты, устроился, закинув ноги на планширь и прислонив рядом подзорную трубу, раскрыл зачитанный до дыр томик сочинений Юлиана фон Леттенхофа...
И заснул. Как дитя.
Снилась ему чепуха: храм Пельпероны, проклятие умирающей настоятельницы, у которой отчего-то оказалось лицо Райнаровой матери... и кто-то вдруг заплакал вдалеке, да жалобно, мать его, будто самую душу взял да сдавил в горсти. Райнар не мог вздохнуть, он задыхался, он вдруг обнаружил, что падает за борт, в самую пучину, — и оттуда, из бездны вод, глядел на него внимательный круглый глаз размером с ритуальный барабан кешеранов; «Бом!» — сказал барабан, и снова — «Бом!» — и это, конечно, был не барабан, а невидимое сердце отстукивало последние удары, и глаз стал ближе, заглянул так глубоко, как и сам Райнар не осмеливался заглядывать, глаз моргнул («Бум!») и навсегда закрылся.
И тогда Райнар проснулся с приглушённым криком, в полумраке, давясь мокротой, понимая, что всё пошло наперекосяк.
Давно, мать его, пошло.
Он сплюнул вбок, провёл платком по губам. Продержаться ещё неделю? Райнар не был уверен, что у него есть столько времени. Теперь — не был.
Плач не стихал, это рыдала скрипочка Рыжего — там, у костра, на берегу. «Милый мой повенчался с русалкой, милый мой не вернётся домой!..»
Райнар огляделся. На палубе дремали оставшиеся ни корабле матросы. На баке, словно вторая статуя, пара к Брендану, застыл Мо с гарпуном в руке. Райнар усмехнулся: с этим кешераном они знакомы полжизни. Великий маг, изгнанный из своего племени, скитавшийся по всему побережью и в конце концов примкнувший к команде Ахавеля. Это было ещё в те времена, когда они считались честными каперами, людьми, которых уважали все, от мала до велика. Считались защитниками, мать её, отчизны.
