Какое–то время Лютик думал, что ведьмак напомнит о роли, которую взяла на себя Йеннифэр. Он ничем не рисковал, зато выбил бы из рук Филиппы аргументы. Но Геральт молчал. Поэт догадался о причинах. Филиппа знала обо всем. Филиппа предупредила. И ведьмак понял предупреждение.
Лютик сосредоточился на наблюдении за глазами и лицами, раздумывая, не связывало ли их что–либо в прошлом. Лютик знал, что подобные, доказывающие взаимное влечение словесные поединки, которые вел порою ведьмак с чародейками, очень часто оканчивались в постели. Но наблюдение, как обычно, ничего не дало. Для того чтобы узнать, связывает ли ведьмака с кем–либо что–либо, существовал только один–единственный способ: в соответствующий момент влезть в соответствующее окно.
— Опекать, — помолчав, проговорила чародейка, — значит принять на себя ответственность за безопасность существа, не способного самостоятельно обеспечить свою безопасность. Если ты поставишь под угрозу свою подопечную… Если с ней приключится несчастье, ответственность падет на тебя, Геральт. Только на тебя.
— Знаю.
— Боюсь, ты все еще мало знаешь.
— Ну так просвети меня. Чего ради столько персон вдруг вознамерились снять с меня груз ответственности, пожелали принять на себя мои обязанности и взять под покровительство мою воспитанницу? Чего хочет от Цири Совет Чародеев? Чего хочет от нее некий Риенс, который в Соддене и Темерии уже прикончил троих, два года назад контактировавших со мной и с девочкой? Который чуть было не убил Лютика, пытаясь добыть от него сведения о ней? Кто он — этот Риенс, Филиппа?
— Не знаю, — сказала чародейка. — Не знаю, кто такой Риенс. Но, как и ты, очень хотела бы узнать.
— А у этого Риенса, — неожиданно проговорила Шани, — нет ли, случайно, на лице шрама после ожога третьей степени? Если да, то я знаю, кто он. И знаю, где он.
В наступившей тишине стало слышно, как за окном по водосточному желобу застучали первые капли дождя.
Убийство — всегда убийство, независимо от мотивов и обстоятельств. Посему те, кто убивает либо подготавливает убийство, суть преступники и разбойники, невзирая на то, кто они: короли, князья, маршалы или судьи. Никто из задумавших и совершивших насилие не может считаться лучше обыкновенного преступника. Ибо любое насилие по природе своей неизбежно ведет к преступлению.
— Не надо совершать ошибки, — сказал король Редании Визимир, запуская унизанные перстнями пальцы в волосы на виске. — Мы не имеем права на просчет или ошибку.
Собравшиеся молчали. Демавенд, повелитель Аэдирна, сидел, развалившись в кресле и вперившись в кубок с пивом, стоящий у него на животе. Фольтест, король Темерии, Понтара, Махакама и Соддена, а с недавних пор и сеньор–протектор Бругге, демонстрировал всем свой благородный профиль, отвернувшись к окну. На противоположной стороне стола сидел Хенсельт, король Каэдвена, и водил по участникам совещания маленькими проницательными глазками, горевшими на бородатой, типично разбойничьей физиономии. Мэва, королева Лирии, задумчиво перебирала огромные рубины ожерелья, время от времени многозначительно кривя красивые полные губы.
— Не надо совершать ошибки, — повторил Визимир. — Ибо ошибка может обойтись нам слишком дорого. Воспользуемся чужим опытом. Когда пятьсот лет назад наши предки высадились на пляжах, эльфы тоже прятали головы в песок. Мы выдирали у них страну по клочкам, а они отступали, все время считая, что вот она, последняя граница, и дальше мы не пойдем. Будем умнее! Ибо теперь пришел наш черед. Теперь мы — эльфы. Нильфгаард стоит на Яруге, а я здесь слышу: «Ну и пусть стоит». Слышу: «Дальше они не пойдут». Но они пойдут. Повторяю, не надо повторять ошибку, которую совершили эльфы!
По оконным стеклам снова задробили капли дождя. Завыл ветер. Королева Мэва подняла голову. Ей показалось, что она слышит карканье воронья. Но это был всего лишь ветер. Ветер и дождь.
