Про исчезнувших в застенках граждан, которые однажды неосторожно высказались. Про эксперименты над людьми, надо полагать, теми, исчезнувшими и высказавшимися неосторожно. Про эксперименты не над людьми.
И в общем…
Неоднозначное.
Наши их тоже не любят. Честно говоря, даже сложно сказать, почему. Не по причине слухов, точно… не потому ли, что и внутренними расследованиями отдел порой занимается? А еще имеет обыкновение просто появляться и забирать дела, без особых объяснений?
— Дед посоветовал не распространяться в обществе… там не поймут. И брат сказал так же. Одно дело орден, это… достойно.
И можно записать в заслуги рода. А вот связаться себя со службой в столь специфической конторе.
— А другое дело…
— Именно. Тут, скажем так, память родовая сказывается. В свое время Особый отдел сделал многое для укрепления власти Императора. И сама понимаешь, далеко не все этому обрадовались…
Потому что, если где-то власти прибыло, то где-то её и убыло.
— Да и сейчас порой приходится заниматься делами, которые многие полагают… личными. Семейными даже.
Вроде тех книг в серебре? Даже думать не хочу, что станет с тем, кто эти книги взял да и отдал студентке Яне Ласточкиной для написания реферата.
— Поэтому я пойму, если вдруг ты сочтешь… что продолжать общение со мной… тебе теперь неприятно.
— С чего бы?
Княжич пожал плечами.
— Мало ли…
Мало ли.
Много ли.
— А зачем им историк? — я решаю сменить тему.
— Я консультирую… так уж вышло, что талант у меня все же обнаружился, — Лют, кажется, выдохнул и с облегчением. Неужели и вправду полагал, что я гордо прикажу остановиться и выйду из машины, чтобы не терпеть рядом с собой такого… какого?
Отложившего свои дела из-за сомнительной поездки на край мира? Ладно, в соседнюю область. Но эта поездка ему лично не нужна.
А дела у него наверняка есть.
И…
И вообще.
— И какой?
— Выяснилось, что я неплохо слышу старые артефакты. Более того, умею находить с ними общий язык. Я еще в университете работы писал по исторической артефакторике. Период, правда, брал узкий… но читал много. Интересная тема, на самом-то деле. С нею мне и помогли… книги там, рукописи… еще вот… Особый отдел — сложная структура. И я работаю в той его части, которая опасным наследием занимается. Скажем так. Не свечами на бабкином чердаке, но… чем-то посерьезней. Посложнее…
Да и со свечами тут, как выяснилось, многое наворотить можно. Что уж говорить о том, что посерьезней.
И выходит, что моим делом… то есть, делом Розалии, они заняться должны?
— На самом деле такие вот штуки — редкость несказанная. Так что нам повезло… не повезло тогда. Просто не повезло.
И княжич получил орден с предложением. А тот, другой, уютную палату в психиатрической лечебнице.
Да уж…
Я хотела что-то сказать. Честно. Но… ничего не сказала.
А потом мы приехали.
И я увидела дом.
Старый забор накренился, а в одном месте и вовсе лег, придавив сочные жирные стебли крапивы. Та, изогнувшись, поднялась меж штакетин, растопырила колючие ладони, словно предупреждая, что гостям тут не рады.
Но дом еще стоял.
И дорожка.
Помню эти плоские камни, врытые в землю. В дождь они блестели, и я порой сама лила воду, чтобы увидеть этот блеск. Желтый. Красный. В том, черном, будто серебряная пыль проступает. И я присаживаюсь, касаясь её.
У самого дома зеленой стеной поднимается сныть. Над нею, покачиваясь под собственной тяжестью, возвышаются огромные шары пионов. Надо же… и его помню. Как мешали в ведре куриный навоз и лили под корни, подкармливая. И мне еще обидно было, как это, пион ест такую гадость?
А мама смеялась.
Вот… вот лицо её, сколь ни пытаюсь, вспомнить не получается, а смех и сейчас как наяву.
Я протянула руку. И не коснулась.
Оглянулась.
Машину княжич отогнал чуть в сторону. И сам в ней остался. Спасибо. Он… хороший. Очень. Слишком даже. И пельмени лепит вкусные. И…
Выбрось из головы, Ласточкина.
Вы не пара.
И близко.
Шаг.
Старая дверь. Замок… я словно во сне наклоняюсь. Порог сложен из тех же крупных гладких камней, что и дорожка, но один — с секретом. И ключ нашелся. Старый, покрытый черной пленкой то ли земли, то ли плесени, но… пальцы стирают её.
А металл поблескивает.
Как?
И замок цел. Причем я знаю, что замок этот тот самый, который мама повесила, в больницу уезжая. Почему его не сняли? Почему он не проржавел, как должен был бы? Почему он вовсе выглядит так, будто… будто его вчера повесили?
Ключ проворачивается не сразу.
Но я стараюсь. И замок с хрустом — время все-таки сказалось — раскрывается. Я дрожащими пальцами пытаюсь вытащить его из дужек, но не выходит. И в какой-то момент палец застревает между дужкой и замком. И обидно. До слез обидно.
— Погоди, — княжич перехватил руку. — Не спеши. Давай я. Вот так.
И замок приподнял.
Палец мой злосчастный вытащил. Да и дверь открыл.
— Помощь нужна?
— Не знаю, — честно сказала я.
Изнутри пахнуло… да всем и сразу. Подгивающим деревом. Затхлым воздухом, который случается в запертых домах. Травами. Лекарствами.
Страхом моим.
