Как прошёл следующий день я не помню. Легко представить, что я сидел и перебирал в голове воспоминания как кубики – от самого детства до последних месяцев. Глупо пытаться перечислить всё, что мне досталось от моего Никто. Если я и способен к добру, то только потому, что научился излучать остатки того, что впиталось в мои славянские кости пролившееся из его иудейского мира. А день, что день? Прошёл, да и чёрт с ним, главное, что в конце я уснул.
Утро подняло меня звонком, надтреснутым голосом племянницы телефонная трубка сказала: «Приезжай, Мама умерла».
Спускаюсь в метро, не замечаю людей, толкаюсь плечами, не успев заметить жизнь вокруг. Шаг – одна станция, шаг – другая. Мозг включился только когда передо мной случилась перепалка. Кто-то кричал: «Либеральная мразь, зато Крым наш!», кто-то шипел в ответ: «Да он уже второй год наш, а эти ваши уроды святого на мосте убили»; какое мне дело, мне, главное, домой. Шаг – эскалатор, длинные ноги из-под мини-юбки. Шаг – касса магазина, а в руке бутылка водки. Шаг – набережная, старушка выгуливает маленькую собачку на газоне. Шаг – комната, на полу лежит сестра. Дошёл, стою, смотрю. Солнечно, на столике у двери лежали монетки, пересчитал, достал телефон: синяя птичка на белом экране, поле «Что происходит?» – действительно?
«Комната пахла мёртвой сестрой, солнцем и 28 рублями», – плюнул мыслью в цифровое брюхо интернета, внутри что-то отозвалось. Такой уж я человек – шутить можно либо над всем, либо ни над чем. Сел рядом с сестрой, спокойной до своей полной окончательности, мы больше не поссоримся и не посмеёмся – и это меня выводило из себя, я был чрезвычайно зол. «Твою-то душу, сестричка!» – вертелось у меня в голове, вот как, как я теперь буду встречать нашу мать? Злоба и грусть выветриваются с годами, а что толку – она больше не поведёт себя как «чёрт знает что», мне не надо будет занимать денег у друзей, чтобы положить её в реабилитацию, но что это значит по сравнению с тем, что она больше не приготовит мне яичницу? У кровати лежала книга Горького «На Дне» – стало тошно. Я встал, запирая мысли и чувства в сейф за толстые створки логики, обошёл комнату, выискивая между книг мелкие тайники в которых лежит то, о чём не стоило знать матери. Нашёл. Нашёл много и в разных местах комнаты, грязного цвета, в белых целлофановых мешочках, ох уж этот шик девяностых! Выкинул свои находки с балкона и долго смотрел на канал, вяло влекущий свои воды по безнадёжно опустевшему для меня городу.
Последующие события года слились в единый ком, с момента возвращения матери в Москву. Человек, летевший к одному гробу, прилетел к двум, сел, и где-то внутри себя уже больше не встал.
Похороны моего Никто – такого количества людей я не видел на похоронах ни разу, нам пришлось держать двери морга открытыми, чтобы люди шли и шли, и шли, обтекая гроб, прощаясь и выплёскиваясь волнами на улицу, целое море людей – наблюдая это, я осознал силу притяжения хорошего человека. Я смотрел, как проходят бессчётные десятки людей и держался за край гроба, чтобы меня не снесло волнами людского сочувствия. В голове роились странные мысли, ничего важного, ничего, о чём «говорить темно», только глупости, вроде того, как я увидел его на первом в нашей стране концерте Матисияху: мы с друзьями стояли в толпе молодняка перед сценой, мастистые исполнители и просто любители регги, а иудейская верхушка нашей страны сидела в амфитеатре зелёного театра, было забавно увидеть его там рядом с главным рабби. Конечно, они ушли после пары песен, но сам инцидент остался в моей памяти тёплым пятном.
Кладбище добавило мне знаний о культуре похорон у его народа – забавное продолжение их запретов на пирсинг и татуировки, изменение тела, которое не твоё, а всего лишь подаренное тебе богом. Похороны – момент торжественного возвращения чужой собственности, чистого, красивого, омытого в пряностях, в парадной одежде – саване. Парадной… без карманов, теперь они не нужны. Как по мне, если тебя пришло проводить столько людей, то никаких карманов не хватит на твоё богатство.
