— Ага. Потом мне рассказали, что, оказывается, его родители специально ездили к моим врачам узнавать, что меня ждет. Они ведь хотели сделать из сына звезду фигурного катания! Им сказали, что если я встану твердо на ноги и не буду хромать, это уже — счастье. И только есть один процент, что я вновь выйду на лед. И еще один процент из тысячи, что смогу продолжить карьеру фигуристки — успешную карьеру. Родителей Лёнечки этот факт устроить никак не мог, и они убедили его как можно скорее найти другую партнершу. Но вот сказать об этом мне духу у моего Лёнечки, — Юля усмехнулась, — не хватило. Навещал он меня все реже, я уже поняла: что-то не так. Сердце сжималось от одной этой мысли! А потом мне и рассказали, с кем он катается и какие у них планы. И ведь взял ту, с которой я соревновалась и соперничала много лет. То у меня лучше все, то у нее. И все-таки у меня выходило лучше. До поры до времени. Однажды Лёнечка ко мне пришел, как всегда с букетом роз, но я его к себе не пустила.
— Он тебя уронил, поломал карьеру и он же тебя бросил?
— Горько, верно?
— Как ты это пережила? Лежать в гипсе, не знать, будешь ли здоровой. И знать, что сейчас твой партнер катается с твоей конкуренткой. Да еще по вашей с ним программе?
— Ничего, пережила. Я ведь сильная. И потом — интеллектуалка. В папу и маму. Я всегда разрывалась между спортом и наукой. А тут за меня всё решила ее величество судьба. Так и закончился наш едва начавшийся роман и наш дуэт и мой роман с большим спортом. И начался роман с историей. Настоящий, крепкий, надеюсь, что на всю жизнь.
Тут подошла официантка с подносом.
— Мясо и салаты, молодые люди, — сказала она. — Набирайтесь силенок.
— Спасибочки, — подмигнув спутнику, пропела Юля.
— Нам еще два шоколадных пирожных и кофе, — попросил Георгий.
— Будет сделано.
И едва официантка удалилась, они набросились на еду. Вино на голодный желудок сделало свое дело. Юля первая хищно истребила салаты и отбивную.
— Может, закажем еще по одной? — приканчивая свою порцию, в шутку спросил Малышев.
— Не стоит, напугаем персонал.
— Ладно, дождемся пирожных.
Вскоре были съедены и пирожные под кофе. Оказывается, в «Белом лебеде» умели вкусно готовить! Только после трапезы наступило удивительное чувство удовольствия и сытости.
— Чего-то хочу еще, а чего — не знаю сама, — когда они расплатились и вышли на шумную городскую улицу, вздохнула Юля. — Побродим?
— Пошли, — кивнул Георгий.
Они вышли на центральную площадь города Семиярска, окруженную аккуратными старинными особнячками, посидели в крохотном парке в середине миниатюрной площади у памятника Татищеву, съели по мороженому. Тут сизыми толпами бродили голуби, ища поживы. Посидели еще, держась за руки, тесно прижавшись друг к другу. Георгий с нежностью теребил пальчики Юли, она же отдала свою руку на его волю и только улыбалась, когда поднимала голову и встречала его взгляд.
— Пошли? — наконец предложила она.
— А куда?
— Куда глаза глядят.
— Пошли, — ответил он.
— Только поцелуй меня вначале, — попросила Юля. — Я уже забыла, когда мы это делали последний раз.
Георгий огляделся по сторонам. На лавочке слева бабушка кормила обступивших ее настырных голубей, на лавочке справа посиживала пара средних лет и что-то обсуждала, как это делают давние коллеги или просто знакомые.
— Неужели стесняешься? — вспыхнула Юля.
— Да нет, конечно…
— А я уж подумала. Давай, пока вино в голове и мне все равно. Я сейчас могу хоть голышом купаться…
— Правда? — удивился Георгий.
— Топлес, топлес. — Юля хлопнула его рукой по колену. — Размечтался! Так ты будешь меня целовать?
Он цепко сграбастал ее, как тогда, у костра. Целовались они долго, пока у обоих не раскраснелись и не припухли губы и не закружилась от близости и желания голова.
— Я сейчас сознание потеряю, — как в тумане проговорила Юля. Она нашла в себе силы объясниться, правда, не открывая глаз: — От переполняющих меня чувств. Ты понимаешь…
— Какая ты сладкая, — тяжело проглотив слюну, едва вымолвил Георгий. — Хочешь еще?
— Хочу, но пока хватит. Я уже плыву. Просто посидим… минутку.
— Ладно, минутку посидим.
Они посидели, иногда поглядывая по сторонам. Кому-кому, а вот прожорливым голубям не было до них никакого дела. И памятнику Татищеву тоже. Вдруг Георгий не выдержал и вновь сграбастал Юлю, как дикий зверь — несчастную лань. Впрочем, лань была счастливой. Юля даже не сопротивлялась. Поначалу.
И только спустя какое-то время тихонько дернулась:
— Дышать не могу, Гошенька…
— Я не Гошенька, — хрипло пролепетал он ей на ухо.
— Простите, Георгий, — вздохнула девушка.
Он ее отпустил. И вновь, распаленные желанием, они уставились на памятник. Оба долго приходили в себя пред очами историка Татищева. У бабушки кончились семечки, и голубиная орда теперь разбредалась по всей площадке перед памятником. Стайка жирных сизых птиц подбиралась к парочке влюбленных, подергивая подвижными шеями и зорко поглядывая на них. Георгий притопнул ногой, но голубей это не остановило. Они даже разглядели в этом движении начало многообещающего гастрономического контакта и заходили вокруг еще интенсивнее.
