— Ну что, остыла? — как ни в чем не бывало спросила фигуристая. И тут же с презрением бросила худощавой: — Говорю тебе еще раз: не твоего он полета мужик. Ясно? Ты ему на один раз была. Как презерватив. Он тебя поимел и выкинул. Еще раз полезешь — я тебе всю физиономию разобью. Пошла отсюда, дура.
— А я тебе крысиного яда в суп насыплю, — с трудом садясь, бросила худышка и зло засмеялась. — Слышишь, Жанка, отравлю я тебя.
Тон, каким это было произнесено, и возникшее молчание говорили сами за себя. До победительницы, кажется, дошло, что это не пустая угроза. Но она не захотела выдать своих опасений.
— Смотри у меня, Зойка, — с угрозой проговорила Жанна, — увижу тебя на своем пути — пожалеешь. Близко не подходи — руки тебе переломаю. Я сумею. Опозорю тебя так, что повесишься. Тварь.
Сказала, плюнула и пошла прочь, оставив худышку сидеть в траве.
— Дела, — пробормотала Юля. — Шекспир отдыхает. Пойдем искать палатку, а? Меня тошнит, Гоша…
Еще минут пятнадцать они искали палатку Пчелкиной. Два раза Юля залезала в чужой дом, извинялась, во втором ее хотели оставить, кто-то сказал: «А мы тебя, Пчелкина, заждались! — голос был явно Кащина. — Все думали, когда придет наша гетера?» — и только на третий раз попала по адресу. И то лишь потому, что у палатки курила ее одногруппница, а теперь и соседка Римма.
— Ну, ты и нажралась, Юлька, — сказала та, сама уже теплая. — Первый раз тебя такой вижу. Спортсменка, блин. Фигуристка.
— А я первый раз такая, — парировала Юля. — Надо же когда-то начинать.
Повернулась, обняла своего нового друга, поцеловала взасос, потом отпустила, сказав: «До завтра», хотя завтра наступило — уже потихоньку светало, встала на колени и заползла в палатку.
— Повезло тебе, — за ее спиной бросила Римма. — Растопил сердце Белоснежки.
«Цыц! — услышали оба из палатки. — Убью тебя, Римка!»
— Она строгая, — вздохнула Рима. — Хлебнешь ты с ней.
Днем голова Юли Пчелкиной раскалывалась. Вино, коньяк, вермут, водка и много чего еще, смешанное накануне, сделали свое дело.
— Дура, вот дура, — натирая виски, повторяла она.
Еще в палатке было душно.
— Тебе повезло, — голосом ожившей покойницы из фильма ужасов простонала Римма. — Ты не куришь. А вот я, Юлька, подыхаю… Скажи нашему профессору, что у меня заворот кишок.
— Скажу, — пообещала Юля, достала из сумки зеркальце и с предчувствием самого худшего поднесла его к лицу. — Ужас, Римка…
— Что такое?
— Синяки под глазами, вот что.
— Ну что, девки порочные, поднялись уже? — тяжело и низко спросили у их палатки. — Я зайду?
— Заползай, — откликнулась Юля. — Только не пугайся наших лиц…
— Я пуганый, — отозвался гость. В палатку, согнутый в три погибели, влез гигант Сашка Чуев. — Да-а, — протянул он. — У меня в вашей берлоге очки запотели. Ладно, сейчас весь лагерь страдает. Там Трофим Силантьевич продукты привез.
— Трофим Силантьевич? — оживилась Юля. — Тот самый?
— Какой еще тот самый? — переспросил Чуев. — Он знаменитый, что ли? Обыкновенный Трофим Силантьевич, мужичок на подводе. Старичок.
Но обрывок разговора, услышанный накануне, уже взбудоражил Юлю. «Вы помните, что нам Трофим Силантьевич рассказывал?» — спросил кандидат наук Евгений. А в ответ услышал от Турчанинова гневное: «Бредни все это! Стариковские бредни из глухомани! Домовые, лешие, ведьмы! Мифология это все, Евгений Петрович! Мы с вами взрослые цивилизованные люди, и не пристало нам повторять всякую чушь!»
Юля выкарабкалась из палатки и, встав на цыпочки, потянулась. Свежий воздух дурманил. Пели птицы. По лагерю бродили полусонные студенты. Готовились к позднему завтраку. Первый день им дали выспаться — потом, знали все, поблажек не будет. За Юлей выбрался и Чуев.
— Ну, прям ожившие мертвецы, — обозревая лагерь, сказал он. — Точно?
— Ага, — согласилась Юля.
— Юлька, молока купи у этого Силантьевича, — из палатки простонала Римма.
— Куплю, если будет, — отозвалась Юля.
— Может, водочки, Римма Александровна? — обернулся Чуев.
— Шутишь? — простонала умирающая Римма.
Руководитель экспедиции Венедикт Венедиктович Турчанинов появился как раз в тот момент, когда было произнесено песнезвучное слово «водочки». Он проходил мимо палатки с хворостиной, словно собирался высечь кого-нибудь. И тренировался на своей ноге, похлестывая ее.
— Здрасьте, Венедикт Венедиктович! — выпалил Чуев.
Юля повторила его приветствие.
— Так кому тут водочка понадобилась, Чуев?
— Это шутка была, — оправдался Сашка.
— А-а! Ну, а в палатке кто помирает? Скворцова?
— Да, — скромно кивнула Юля.
— Вот что, Пчелкина, Чуев. И вы, Римма Александровна, — громко обратился он к палатке. — Вам, как и другим, я даю время оклематься до обеда. Сегодня первое утро в лагере, смотрите, чтобы оно не стало для вас последним. В два часа вас ждет культурный слой. Пейте молоко. Отрезвляйтесь. Приходите в себя. Я буду беспощаден, — сказал он, хлестнул себя по ноге хворостиной и с видом надсмотрщика двинулся дальше.
Из соседней палатки, куда ночью по ошибке врывалась Юля, выглянула голова их однокурсника и спросила:
— Ушел?
— Ушел, — ответил Чуев.
— А еще я слышал слово «водочки».
