– Только, пытаясь защитить Магнуса, она случайно убила офицера полиции. – Квини говорит медленно и с расстановкой – так объясняют очевидное ребенку. – Неважно, что они нашли или не нашли. Она уже натворила дел на большой тюремный срок.
И тут в разговор вмешивается Иезавель:
– Так вот откуда у тебя эти пятьдесят тысяч, Урсула. Ты продала ожерелье. – Иезавель сокрушенно качает головой. – Это были вовсе не твои сбережения. Ты пыталась загладить свою вину омытыми кровью деньгами.
Урсула все время пыталась убедить себя, что действовала исключительно из лучших побуждений и что просто хотела спасти Руби. Но ведь на самом деле она думала только о себе. Действовала на эмоциях, съедаемая ревностью, и к чему это привело? В результате она погубила любимую сестру и ее жениха.
Этому нет оправдания. Наверное, такое невозможно простить.
В комнате стоит гнетущая тишина, до Урсулы, кажется, еще не дошло, что это значит. Она поворачивается к Руби:
– Руби, я…
Но Руби отсутствует что в сегодняшнем дне, что во вчерашнем. Ее пустые глаза смотрят в реальность, где, как понимает Урсула, ей самой больше нет места. И как знать – благо это или проклятие, когда человек, который может даровать тебе прощение, на самом деле не в состоянии этого сделать.
Урсула поворачивается к Тэбби. Ей хочется от всего сердца извиниться за все, что она натворила. Слишком запоздалое извинение, и этого недостаточно, но ведь не зря говорится –
Не дав Урсуле сказать и слова, Тэбби вскидывает руку, а Виджет каркает:
– Я не желаю этого слушать.
И вот так, одна за одной, сестры поднимаются со своих мест и уходят из библиотеки, даже не оглядываясь на Урсулу. Иезавель помогает Руби подняться и уводит ее подальше от иуды, что спланировал столь коварное предательство. Виджет летит впереди Табиты, словно связанная с ней невидимой пуповиной.
В душе Урсулы завывает арктическая вьюга. Если б им всем не грозила потеря дома и жизнь текла как прежде, еще можно было бы рассчитывать на прощение сестер. Но сейчас… Они даже не захотят забрать ее с собой.
В комнате остается лишь Персефона – то ли из вежливости, то ли еще по какой-то другой причине. Наконец, белокурая девочка подходит к ней, и Урсула внутренне сжимается, ожидая вполне заслуженных нападок.
Но Персефона становится на цыпочки, крепко обнимает Урсулу, а затем тоже уходит, следом за ней семенит ее собачка.
Дом издает вздох разочарования. Никогда прежде Урсула не чувствовала себя такой одинокой.
Последний день в родном доме. После полуночи сестры перестанут владеть им, а завтра в девять утра приедет кран со стрелой и чугунным шаром. Но больше всего Квини убивает тот факт, что сестры проводят последние часы порознь, разойдясь по своим комнатам, словно борцы после кровавой схватки.
После чудовищного откровения Урсулы в доме горьким смогом повисла эмоциональная дымка. Квини думает о том, что надо бы созвать собрание, ведь сегодня канун Дня Всех Святых. В эту ночь магия особенно сильна, и ведьмы должны пойти в лес и провести все надлежащие ритуалы, вознеся хвалу Богине.
Но после некоторых размышлений она отметает эту мысль. Всем требуется время, чтобы зализать раны – Квини знает это, глядя на поведение животных Тэбби. Выдергивать сестер из дома и вести их в лес, который относится к ним все более враждебно и где без Табиты животные совсем одичали? Нет, это слишком жестоко. К тому же придется идти без Тэбби, хотя именно она так истосковалась по лесу. Пусть сестры сейчас порознь, но по крайней мере под одной крышей, и в этом есть хоть какое-то утешение.
Из дома уже вывезли все основное, и по комнатам гуляют сквозняки. Ранее днем Квини с Айви лично руководили упаковкой самых дорогих сердцу вещей, и с помощью магии все имущество уместилось в крошечный фургончик.
Квини бродит по коридорам, от комнаты к комнате, словно одинокий часовой, который должен убедиться, что все в порядке, шаги ее звучат гулко и потусторонне. В пустом доме в глаза бросается обилие пыли и паутины, что сестры пропустили во время генеральной уборки перед приездом Руби. На голых стенах – разводы от влаги, плесень, выгоревшие обои и прогоны истертой деревянной обшивки. А еще много выбоин и царапин – боевые шрамы, оставшиеся от времен, предшествующих созданию сестринства.
– Прости, старушка, – бормочет Квини, проводя ладонью по коридорной стене на третьем этаже. – Ты заслужила лучшей доли.
