Значит он боялся их. Каким же ублюдком нужно быть, чтобы силой заставить священника провести погребение?
— А почему вы просто не зарыли его в лесу? — спросил Готфрид у разбойников. — Никто бы не узнал! Зачем тащить его сюда?
— Иначе душа не обретёт покоя, — ответил главарь. — Мы не такие страшные, какими нас малюют. В последних почестях мы никогда не отказывали. Кстати, как звали вашего кучера? Это чтобы надгробие правильное справить, а не называть очередным Фрицем Мюллером.
— Не знаю, — буркнул Готфрид.
— А тебя как зовут? — почти ласково спросил разбойник. — Тоже для надгробия.
— Готфрид Айзанханг. Я служу инквизиции Бамберга, поэтому моё убийство вам с рук не сойдёт. И Господь не простит!
Разбойник только презрительно скривился.
— Тогда мы похороним тебя живьём, чтобы не убивать, — с ухмылкой сказал он. — Верно, ребята?
— Уж похороним! — отозвались ребята. — Всё как положено!
Кто-то из них гоготнул.
Готфрид с ужасом подумал о своей участи. Подумал об Эрике, которая ждёт его дома. Подумал о Хэлене, которая спит сейчас и не ведает ничего. Подумал о Дитрихе и Фёрнере. Он молчал какое-то время, а потом твёрдо произнёс:
— Развяжите меня.
— Что? — усмехнулся главарь. — Нет, вы слышали этого наглеца?
— Развяжите, я требую поединка. Дуэли!
Разбойники покатились со смеху, а главарь хмыкнул:
— Ну дурак!
Наткнувшись на такой ответ, Готфрид просто взбесился.
— Неужели вы, ублюдки, ничего не знаете о чести? Честь дана Богом! Неужели вы откажете в последнем желании?
— В последнем не откажем, но не в таком, — ответил главарь. — Если хочешь исповедаться — вот священник.
Готфрид ничего не ответил, злобно уставившись в лицо главаря.
— Чего пялишься? — усмехнулся тот. — Давай исповедайся, да и всё. Яму-то почти докопали. Вдвоём вас и похороним.
— Почему вы, такие праведные, его хороните со всеми почестям, а меня хотите живьём зарыть? — злобно спросил Готфрид.
— Ты исповедаться будешь или нет? — серьёзно спросил главарь.
— Буду, — буркнул Готфрид.
— Ну так давай!
— Прямо здесь?
— А что такого?
Готфрид фыркнул.
— Не хочу, чтобы о моих грехах знали такие ублюдки, как вы.
— Он хочет подальше отойти да сбежать, — предостерёг один из разбойников, выбираясь из ямы. — Не отпускай его.
— Без тебя вижу, — ответил главарь. — Но я его сейчас на верёвку привяжу. Далеко не убежит!
Он привязал верёвку к связанным за спиной рукам Готфрида, взял в руки один её конец и махнул:
— Можете идти!
И Готфрид пошёл в темноту, а священник, поднявшись кряхтя, побрёл за ним.
Они отошли на несколько метров.
— Ну что же, я вас слушаю, сын мой, — сказал священник, усаживаясь возле одной могилы. — Вы можете говорить шёпотом, если боитесь, что они вас услышат.
Готфрид уселся рядом.
— Почему вы не сообщили кому-нибудь, что в Эрлангене такое происходит? Почему мне не сказали сегодня?
Отец Филипп пожал плечами.
— Не вижу, почему я должен сообщать о подобном, — сказал он.
У Готфрида даже дыхание перехватило.
— То есть как? — зашептал он. — Ведь они убивают и грабят путников!
— Успокойтесь, — священник похлопал его по плечу. — Понимаете, то что делает Людвиг — благо.
— Он убивает и грабит! — прорычал Готфрид.
— Он убивает и грабит только богатеев, — ответил священник. — Любое богатство убивает душу. А большую часть денег он отдаёт на нужды церкви. Подумайте сами, Готфрид, разве это не благородно — отбирать деньги у тех, кто заработал их нечестным трудом и отдавать их церкви, на благо веры?
Готфрид задумался.
— Поэтому он не грабил экипажи духовенства? — наконец проронил он.
— Да, — кивнул священник.
— Но ведь убийство — это грех!
— Смотря какие последствия у этого убийства. Инквизиция убивает ведьм и еретиков — разве это не благо? Разве грех? Я иезуит, и убийство во имя Господа, как гласит правило иезуитов, не является грехом. Разве вы не знали?
— Знал, — Готфрид опустил голову. — И вы дадите им меня убить?
Священник тяжко вздохнул.
— Мне очень больно об этом думать, — признался он, глядя в темноту. — Я не хочу, чтобы убивали невинного. Но ведь вы куда-нибудь пожалуетесь, и тогда… И тогда мы не сможем помогать бедным, калекам и сиротам. Разве это хорошо? Одна жизнь взамен скольких?
Я бы поверил вам, если бы сказали, что сохраните всё, что видели в тайне, но ведь Людвиг…
— Я такого не скажу, — отрезал Готфрид. — Если бы я знал раньше, то давно поставил бы в известность бамбергский магистрат. И вас бы всех перевешали.
Священник вздохнул. Какое-то время они молчали, а потом отец Филипп произнёс:
— Будете исповедаться?
— Да, — с некоторой заминкой кивнул Готфрид.
