Она тяжело поднималась по лестнице, чувствуя себя так, словно за те четыре года, что провела вдали от дома, постарела на двадцать лет.
Вероника не была готова к воспоминаниям, которые обрушились на нее, когда она открыла дверь в свою старую спальню. Она вошла и поставила чемодан и корзину на пол. Уна, наклонив голову набок, смотрела, как Вероника подошла к кровати и села, как погладила покрывало, вспоминая, что чувствовала в ту далекую ночь.
Так много случилось с тех пор, как они с Валери лежали здесь, пока бомбы падали на Лондон, а мир, который они знали, превращался в руины. Так много людей пострадало. Слишком много погибло. И на ее счету было много хороших поступков – и один ужасный.
И все же она помнила, что чувствовала, когда была молодой, невинной, полюбившей впервые. Она помнила, какими сильными были руки Валери и какими сладкими – его прикосновения. Ее тело таяло от его тепла и бунтовало, если она отстранялась от него.
Бедный Филипп ничего не знал о такой страсти и теперь уже не узнает…
Она была не единственной молодой англичанкой с перспективой пожизненного вдовства, и в этом виделось некое утешение. Они, вдовы военных, могли бы стать сестрами. Они бы узнавали друг друга при встрече, знали, сколько среди них бездетных и одиноких, сколько проживает в деревнях и городах. Они бы вместе искали занятия, позволяющие скоротать годы одиночества, например обучение чужих детей.
Вероника вздохнула, встала и разгладила покрывало. Она обещала выпить хересу с отцом и осмотреть госпиталь. Ее ждала работа. Война не закончилась. И Веронике было о чем подумать.
Яго умер той же ночью – как будто только и ждал ее возвращения. Инир, огромный конь, который давно прожил обычный срок жизни, в это же самое время лег в своем стойле и вздохнул в последний раз. Веронике выпало обнаружить их обоих.
Именно Уна подсказала ей, что что-то не так. Вероника пила кофе в маленькой столовой у кухни, а лорд Давид читал газету, когда Уна начала протяжно выть. По спине Вероники побежали мурашки, и, отставив чашку, она поспешила на улицу. Сначала она не поняла, где собака, но потом увидела ее: размытое черно-коричневое пятно металось между конюшней и гаражом.
– Уна! Уна, тихо! – воскликнула Вероника.
Яго отказался переехать в большой дом и жил в маленькой квартире над гаражом. С все нарастающим беспокойством Вероника бросилась вверх по лестнице.
Несмотря на опыт сестринского дела в госпитале Свитбрайара, для нее было ужасным потрясением найти Яго, неподвижного и холодного, в постели. Его безжизненные глаза смотрели на что-то, чего она не могла видеть. Не меньшим шоком было обнаружить, что Инир последовал за ним.
Когда Вероника закрыла Яго глаза и задернула шторы на окне, Уна отвела ее в конюшню. Там она нашла большого коня, все еще красивого, со шкурой в яблоках и блестящей гривой, лежащим на боку. Его глаза были открыты и, несмотря на все ее усилия, не закрывались.
Вероника выпрямилась, разгладила юбку и направилась в дом сообщить отцу о двух смертях, чтобы начать необходимые приготовления. Для Яго, конечно, требовался гробовщик и служба. А для Инира…
Внезапно она, развернувшись, побежала в конюшню, упала на колени и обвила его шею рукой. Уна крутилась рядом, пыталась слизать слезы с ее лица. Второй рукой Вероника прижала к себе собаку. Долгое время она оставалась там, выплакивая скорбь и боль от непоправимого факта смерти.
Казалось невозможным, чтобы жизнь в Свитбрайаре продолжалась своим чередом, но все же так и было. Вероника убедила отца разрешить ей занять место Яго и взять на себя бóльшую часть обязанностей по управлению домом и госпиталем. И то и другое требовало поставок медикаментов, продовольствия и персонала. Сам дом начал приходить в негодность, но не было никого, кто умел бы красить, штукатурить или заменять упавшие кирпичи. Сады нуждались в уходе. Требовалось отвечать на почту и звонки по телефону. Работе не было конца и края. Вероника, помня сдержанную улыбку королевы Елизаветы, каждое утро надевала ее на себя, выходя из спальни, и старалась сохранять, пока не закрывала дверь на ночь.
Робкая надежда оживила атмосферу в Свитбрайаре. Всех подбадривали новости из Европы. Прибывало все меньше раненых, и количество пациентов госпиталя стало сокращаться. Медсестры принесли в главную палату радиоприемник, чтобы те, кто был прикован к постели, могли слушать заявления короля и премьер-министра. Хрупкое чувство облегчения окрепло к моменту, когда осенние листья начали кружиться на дороге, но Вероника этого не чувствовала.
Когда у нее было время или силы на то, чтобы что-то чувствовать, она испытывала грусть и замешательство. Она боролась с ощущением, что все ее потери – Валери, крошечная жизнь, которая могла быть ее дочерью, ее короткий брак, бедный Филипп, милый Томас – не имели никакого смысла.
