— А то я заложных не видел? — грозно насупил брови ведун. — Не ты? Кто тогда?
Еще один писк, тоненький, слабый.
— Меня бойся! — рявкнул Дедко.
Банник еще больше съежился. Треть о прежнего. Пропищал чуть слышно.
Но Дедко разобрал. Разжал хват. Нелюдь стек вниз и канул.
— Спросить хочешь? — Ведун повернулся к Бурому.
— Что тебе в здешних? — выпалил Бурый. — Что за долг?
— Долг, — Дедко взял костяной гребень. Грива у него хоть и седая, а густющая. — Кровный.
— Как так? — удивился Бурый. — Ты ж ведун. Нет у тебя рода!
— Рода нет, а кровь есть, — Дедко вздохнул. — Батьки Здравнева кровь. Даром данная.
— Расскажи! — вскинулся Бурый.
— Не сейчас. И не сегодня.
Бурый огорчился. Но потом вспомнил, что есть еще одна загадка:
— А что тебе банник поведал, скажешь?
— Гадина в селище завелась. Знак мой похерила, на запретное позарилась. И мы с тобой ее изведем. Но позже. Сначала поснедаем.
— Травница, говоришь? И давно ли?
Поели сытно, но на медовуху Дедко не налегал. Так, для разговора. И не торопясь. Сначала выслушал все новости за год. Новости были простые. Кто родился, кто умер, кого взяли в род, кого отдали. Что нынче на полях уродилось, сельчан тревожило мало. Волочане же. Единственное важное событие: поднимавшиеся с полдня хузарские купцы отказались платить полную цену. Мол, они уже мыто заплатили и довольно. Только за еду и девок дали. Могло и выйти при них. Охрана у хузар сильная,. Но по счастью с нижней стороны волока ждали купцы полоцкие. А с ними младший их княжич с десятком дружинников. Пристыдили хузар. А волочан поучили: с незнакомцев плату вперед брать. Вот у полоцкого князя больше дел нет, как только потом их жалобы слушать.
Дедко согласился: прав княжич. С чего бы чужим доверять? Вы б еще нурманам доверились. А кто, говоришь, новый в селище поселился?
Здравень принялся перечислять без спешки. Не так уж мало вышло. Тут и родня дальняя, и женки, в род взятые…
— Травница, говоришь?
— Ага. Пользы немало от нее. Летось Кринька с лодьи свалился да ногу поломал. Залечила добре. Даже хромоты не осталось. А Валушу ногу зашила, кабаном пропоротую. И тоже зажила, не загноилась. Не зря кормим, выходит.
— А живет где? — спросил Дедко.
— А тебе зачем? — насторожился хозяин. — Эту бабу обижать не надо! Нужная баба! Вишь, даже для тебя нынче болезных нет. Добре все.
— Так травница же, — добродушно ухмыльнулся Дедко. — Может и мне пригодится. Добре значит? А скажи мне, друже, мерли ли роженицы у вас?
— Было такое. Ну так обычное дело…
— То да, — согласился ведун. — Обычное. А много ли?
— Ну… — хозяин принялся считать, загибая пальцы. — С зимы трое. А до того…
— Не много ль — трое? — спросил Дедко.
— Да не. У меня первая женка тож роды первенца не пережила. Жалко. Было бы парню уже девятнадцать зим.
— А те, что с зимы ушли, у них роды тоже первыми были?
Здравень вновь задумался, покачал головой.
— А что спрашиваешь-то?
— Да так, по делам своим.
Дедко поднялся. Подхватил посох:
— Пойду прогуляюсь до травницы вашей.
— Мож тебя проводить? — спросил Здравень. — Орейка!
— Ни к чему, — отказался ведун. — Есть у меня проводник.
И погладил оголовье посоха.
Здравень глянул на Морду и передернулся:
— Не будь ты нам свой, Пастырь, я б тебя дальней дорогой обходил.
Дедко захихикал:
— Был бы я добрым, так уже и не был бы.
И двинул со двора. Бурый — за ним.
На сей раз Дедко ни с кем не здоровался. Шагал широко: Бурый еле поспевал. Очень хотелось знать: кто за драка предстоит? Что миром не обойдется, он уже догадался. И кто такая здешняя травница — тоже догадывался. Но не тревожился. Помнилось, как он мальцом достал ножиком колдунью. Вот тогда да, страшно было. Нынче — только радостное предвкушение. Нет больше Мальца, есть Бурый. А Бурому любая баба, хоть колдунья, хоть кто — дичина. Вот бы такая ж красивая была, как та.
Беспокоило одно: допустит ли Дедко или как допрежь, все себе заберет?
Двор, в котором поселилась злыдня, был невелик. Рядом огородик, где рядом с брюквой росли чаровные травки. Не сказать, что огородик ухоженный. Сорняком зарос. Это у травницы. Сила, однако, от земли шла. Чужая. Вязкая, влажная, горячая, как летняя грязь в луже.
Дедко огородик топтать не стал, прошел тропкой, к калитке.
Псины на подворье не чуялось и не слышалось. Зато на заборе сидел кот. Непростой, с навьей невидимой опушкой. Нежить. Увидел Дедку, зашипел, подобраться: напрыгнуть.
Дедко поднял посох.
Кот прыгнул.
Но не на Дедку, а внутрь, во двор. И уже изнутри заорал мерзко: хозяйку звал.
— От хорошо, — порадовался Дедко. — Дома убивица. — И Бурому: — Сюда глянь.
Ого! Знаки. Бурый таких не видал. Незнакомые, но, понятно, что нехорошие. Сила в них злая. Кто ворота тронет — несдобровать.
— Снимешь? — спросил Дедко.
Бурый замешкался. Не хотелось трогать. Грязные они, эти знаки, липкие. Тронешь — не отмоешься. И в единую сеть завязаны. Задеть — как осиное гнездо пнуть. Можно попробовать выжечь. Мох подпалить и силой огня.
— Я б их сжег… — проговорил он, потянувшись в мешку на поясе, где огниво лежало.
— Можно и так, — согласился Дедко. — Но долго.